Загорланил петух.

Сом открыл глаз в окно: там свет пришёл до солнца. Он поднялся, вставил ноги в домашние подошвы, пошевелил пальцами.

На кухне плеснул в горло воды пустой, губами зашамкал серый мякиш, корку убрал в карман. Пора и в путь. Лопуховой росой разгладил морщины, зевнул, потянулся да прищурился: солнце за углом дома. Трава примята, сонна. Он шёл тропинкой и всегда сбивал шагам счёт.

«Вот и новый день, думал мельник, бог дал его, теперь забирает по минутке. Ничего мы после себя не оставим. И колодец всё так же будет крутиться по часовой и против, выходя в ноль. А человек движется только в одну сторону».

Девкин камень лежал на своём месте.

Сом глядел в пустые очи домов. В каждом тихо билось чужое сердце, такое же, как у него. В прогоне меж Темновым домом и домом Кривых виднелась церковь соседнего села. Старик посмотрел на её обветшалые плечи, а потом на свои, стряхнул выпавшие волосы. Впереди осень.

«Осенью всегда что-то случается, мечтал Сом, вот лист скоро упадёт и внесёт новое в общую картину. Осень рисовать сложно».

И он никак не мог представить, как же художнику остановить время, поймать единственный момент, чтобы холст отражал секунду, а не часы изменений.

Но пока ничего не изменялось. Ему так казалось. И он рад был обманываться природой, потому что обманутым быть интересно, а интереса человеку его лет всегда не хватает.

Плашкотный мост лежал металлической сороконожкой о сотне бочек на как будто стоячей речной воде. Сом слушал глушь своих шагов, встал на середине и посмотрел на воду. Он стоял так с минуту, чтобы действительно остановиться, потом достал из кармана камень и бросил высоко вверх. Камень булькнул.

Сом улыбнулся, пошёл дальше. Природа не являет чудес зараз, а вода всё же поднимается.

С холма спускался мальчик Федька, идущий в пустоту перед собой. В кулаке он сжимал ладонь.

– Здарова, Сом! – Крикнул Федька. – Всё усы растишь да небо коптишь, молчаливая ты рыба! Не надоело тебе?

– Вот. – Сом вытащил из кармана хлебную корку и протянул Федьке. Мальчик посмотрел на корку и плюнул в неё, да промахнулся. Сом положил корку под ноги и пошёл дальше.

Федька плевал ему в спину, не доплёвывал.

Сом поднимался по крутому склону, радуясь, что не чувствует ног. В работе ему ноги не нужны. Разве только – по лестнице, так ступени сами под ступни стелются и звучат так же.

Наверху он остановился перед земной длиной и обмерил её ежедневным взглядом. Хлеб каждый день готовить нужно, а к хлебу дорога длинная. Широким навздошным шагом он утвердил тропу, её лаконичную верность и вошёл в мельницу.

На закате он вышел. Холм казался ниже и путь короче. Он шёл не спеша, без желания заканчивать день. Клонило в сон, в завтра.

«Что будет завтра? На сегодня уж нечего ждать. И никто ничего мне не скажет нового по этому поводу».

Хлебной корки у комля не лежало.

На середине моста он остановился посмотреть в речную воду. И размышлял так: «Если мой камень достаточно лёгок для течения, то он сегодня проделал путь больший, чем я, а если тяжёл, то, возможно, вообще не сдвинулся…» Дальше думать он не стал.

Темнота спустилась на деревню, загорелись окна. Листья шумели , что-то передвигалось. Девкин камень лежал на своём месте. Колодец поднимал ручку вверх.

Из холодной кучи камней возле дома выбрал один и сунул в карман греть. Жена дверь отворила по привычке, заране. Он протянул ей хлеб, поужинал и сразу забыл чем. Лёг в серую постель. Слушал как жена молилась, била пальцами в лоб и плечи. Потом и она легла, полежала с минуту и спросила в стену:

– Ну чего?

– Да ничего.

– Ну, утро вечера мудренее.