Занялся петух.

Сом открыл глаз в окно, глаз в матовый свет. Поднялся, вставил жёсткие подошвы в мягкие, пошевелил пальцами: фа-ми-ре-до-си, си-до-ре-ми-фа – трещали суставы.

На кухне плеснул воды в тощее горло, бросил туда мякиш, корку в карман спрятал. Достал сырой ватник, выругался. Пора б в путь. На лопухе лежала вода, не роса. Он отшатнулся: ночной дождь внёс ряд важных изменений: это требовало привыкания. Сом шёл размытой тропой, тая недоверие в шаге.

«Как быть, когда есть что-то выше? – думал. Ведь мы его находим по следам, а доказать не можем. Вот невзгода человека. Не ждали засухи – пришла, потом дожди размыли землю. И всё без нас, за нас, и нас решат без нас. И это радость, хоть и блажь. Его последнее прикосновенье. Мы ему чужие, и любить чужое тяжелее, чем своё. За что мы молимся? За то, чтоб быть ему родными, это ж ясно».

Окрестность молчала. Сом подошёл к колодцу, открыл и заглянул. Вода как будто поднялась. Ему хотелось в это верить, верить в то, что человек способен находить отличия.

Девкин камень лежал на своём месте. Протёр его рукавом.

«Вот же лежебока! – журил мельник. И весь как человек: нахмурен, мысль в движении. В одном мы с тобой похожи. И, верно, в главном. Где начнёмся, там и закончимся. Это я давно к этому пришёл. Каждый день прихожу. И ухожу».

И он никак растолковать не мог, как быть, если движенье в нём захочется вырваться. А тут хлеб, жена одна, ватник вон – сырой.

Он прошёл мимо прогона меж домом Темновых и домом Кривых, взглянул на мокрую церковь, дорога к которой была вольна и разнуздана. А деревенская дорога упиралась в мокрую реку, которую он узнал по плеску о плашкотный мост.

Сом встал на середине и задумался: ради чего бросать камни, если вода одного ливня стоит его многолетних трудов? Он поднял взгляд в небо, увидел его площадь, понял его величину и сжал маленький камень в дырявом кармашке. А потом сделал то, чего не делал никогда: бросил камень в воду, в груду прочих, таких же, его.

У комля сидел Федька, босоногий косой мальчик. Одежда на нём была вымокшая. Сом обрадовался ему. И вытащил хлебную корку на радостях. Федька сказал:

– Я, брат Сом, нынче другой человек стал. Очистился. Теперь сам сатана меня от тебя не отличит.

– Ты это как?.. – Начал мельник.

– А я теперь совсем как ты, такой же обычный, скучный и грешный. Короче, такой же маленький.

– Ты... ты как?.. – Ещё раз начал мельник.

– А я подумал в тебя. И точно: сразу такой же дурак стал. Но ты не бойсь. Я таким не буду. Мало мне твоей памяти короткой и толстой жены! Над тобой крыша твоя есть, есть забота твоя. А надо мной ничего нет. Надо мной нет ничего! Понял, болван? Понял?

И захохотал. И побежал вдоль реки по мокрой траве, сея эхо. И лежала корка.

Сом поднимался по мягкому холму будто в тумане, и яснее ему не становилось. Слова Федьки забывались, как неважные свои.

На холме он смотрел стаю чёрных птиц, которая отвлекала его от далёких образов. Смотрел на топлую мясистую землю, готовую к ноге человеческой. Почва томилась выдать из себя лишнюю влагу, и Сом исполнял томь эту – мял тропу до порога мельницы.

На закате он шёл посуху. Убавились свет и краска. И холм казался кучей земли. Да так оно и было.

Хлебной корки у холма не нашлось. Мальчика тоже. И смеха его не оставалось в воздухе.

«Сегодня, завтра – не всё ли равно? Придумали разные слова. От них времени больше не станет. Всё только меньше. Мы считаем только, как время покидает нас, и не умеем считать время, которое приходит. Так и смерть для нас конец, а не начало. А надо бы наоборот». И он начинал думать, как бы он жил наоборот, и переворачивал свой день, и быстро терял маршрут, не перевалив и холма.

Он остановился на середине моста, однако смотреть не решался. Ему вспомнилась утренняя досада и слова мальчика, которые что-то должны были объяснять, но он не понимал подсказок.

«Что ж там было? Так, я бросил камень, ну. Он сказал что-то там про очищение, про меня всякие гадости говорил, а потом смеяться вздумал. И где же здесь моя беда? Мои пустые усилия быть чуточку лучше. Мои усилия быть...» Так и бросил на полуслове мысль, как умел.

Мгновенно потемнело, только вошёл в деревню. По домам Сом себя не вёл, сосредоточив глаза на густой тьме. Что-то передвигалось. Девкин камень был на своём месте (Сом нащупал его мыском мокроступа). Колодец, вероятно, тоже. Ничто не напоминало бога. Ничего и не было. Лишь предполагалось.

У дома он наощупь взял камень и сунул в карман греть. Жена открыла дверь, разомкнув мрак. Он протянул ей хлеб, вошёл, положил ватник у печи. Сел за ужин и крепко задумался, очнувшись лишь при потухшей свече. Жена спросила:

– Ну как сегодня?

– Ты мне скажи – Спросил Сом. – Оно того стоит?

– А разве ты выбираешь? – Ответила, подумав.

– Я каждый день выбираю. Ну, мне так кажется.

– Тебе так кажется. Спи. Утро вечера мудренее.