Петел пел.

Сом разлепил глаз в окно, полное утра и утрат, полный утрат. Рядом храпела жена, и храп её не волновал его, волновал его – ветер волевой, словно сам Сом, вставивший ноги в домашни подошвы, и заиграли ногти, как клавикорды.

На кухне воды глоток, мякиша комок, корку в карман. Что в еде толк? То-то дело хлеб долг, да путь долог, благо недалёк. Во дворе ледок, трава, дрова, груда камней труда человеческого, вечерних сомнений. Под ногой и земля ленива, впереди тайна пленила. Солнце не пылало, а в тумане плавало, новый день назревал. Земля мёрзла, по ней Сом ёрзал позёмкой, раздувал ноздри, выдувал да выдумывал:

«Всё в моей жизни близко, думал он, как отхожее место, ни одной далёкой мечты. Одно желание. Да и нужна мне даль эта? Плохо видать скоро будет. Отложу до лета». И отдалилась даль. Да.

Девкин камень лежал на своём месте. Поодаль от него колодец с поднятым вверх рукавом. Шумел ветер. Стояли облупившиеся дома. В прогоне меж Темновым домом и домом Кривых была видна церковь соседнего села.

«Какое всё простое… – думал мельник. В одно слово умещается… Церковь, дорога, трава, река, мост».

И он никак не мог понять, отчего сам не такой, почему должен вмещать в себя столько разного: воду, еду, переживания, память; зачем должен нести на себе ватник, груз прожитых лет и ответственность, а внутритащитьсердце, душу да разную боль. Откуда и за что такая сложность ему, обыкновенному забытому историей мельнику?

Сом уже стоял с камнем в руке, а под ним текло местное время: медленное, тугое. Камень лежал в горсти, точно риторический вопрос. Сом впирался в него взглядом и не отпускал, и не отпускал, впираясь взглядом. Камень молчал. Тогда мельник ощутил свою беспомощность перед ним и уже не мог выбросить, сначала из-за страха поражения, после – из-за благоговения. Сложный вопрос решал человек: признать свою сложность, то есть оставить идеал и освободиться, или быть прикованным к этому камню, к этому месту, к этому вопросу. У комля холма его уже дожидался косой мальчик Федька, Сом видел его силуэт. Не решался. Не решался. Вдруг из воды вынырнула рыба, напугав: камень выпал, пошёл на дно: сам. Сом ударил по карманам и продолжил мост в сорок два шага.

– Я новую математику придумал. – Сказал Федька и начал чертить палочкой по сырой земле. – Смотри: вот есть человечек, это, например, ты. Вот ты живёшь в своей берлоге, и думаешь, что делаешь дела разные: вот они: один, один, один. – Он чертил палочки. – А вот ещё человечек. Это я. И я тоже делаю дела. Один, один, один. И если нас сложить, то как бы два получается. Верно?

– Ага. – Буркнул Сом.

– Так-то со стороны кажется, что да. А на самом деле, мы все одно дело делаем, а не три, и даже не два.

– К-какое?

– Мы живём.

Сом принял это умозаключение, тихо положил припасённую корку на землю и поспешил в холм. На холме было видно дырявое, размытое облако, похожее на сеть.

Он проторил дорогу до мельницы и скрылся.

Появился только на закате. Посмотрел в даль села и ничего не разобрал. Преодолел крутой холм. Внизу корки не валялось. Сом так и подумал:

«Холм преодолён. А где же корка? А где же мальчик? Как бишь его? Фе… Федя. Или Фома. Как-то на Ф. А может, на В. Ве… не: Ви – Витя. Во! Витька! Витька! Вечно он с обновкой…» – подумал Сом, тупо смотря по рисунки на земле.

На реке лежала тень, бросил на неё взгляд: не его. По воде шла рябь с утра. Шаги стучали снаружи, а отдавались в серёдке, меж рёбер где-то, Сом спеши́л их. Да так, что вспотел.

Луна светила. В деревне хаты стояли, словно волшебные теремки, по обе стороны дороги. Сом торопился в свой – радоваться, что, наконец, закончилась борьба сложного с простым. Подходя к дому, он поостыл и простыл. Камни лежали в лунном свете и геометрической куче, из которой нужно было выбрать свой, тем самым нарушив гармонию. Злость брала мельника за шкирку и тыкала носом в холодную крошку гор, которые деревенские только такими и видели. Он выбрал тот, что валялся с краю.

Жена отворила дверь заране, взяла хлеб, приняла ватник и усадила мужа к столу. Сом ел картель. Он жевал его с солью и осознанием, что усложняет форму и вкус. Впрочем, эта мысль кончилась насовсем уже у постели. Из чужих уст шелестела молитва. Тоже простая, как аминь. И жена была простая. Она погасила свечу и легла к стене

«И жена простая!» – испугался он.

– Ну что? Ничего?

– Ничего.

– Ну и спи. Утро мудренее.

– Что?

– Говорю, утро вечера мудренее.