Все записи
20:51  /  11.01.16

321просмотр

День 71-ый

+T -
Поделиться:

Закричал, заорал, завопил петух, петел, кочет.

Многолетний старый, древний уже, допотопный Сом открыл единственный, одинокий глаз, который в гроб смотрит, в непрозрачное, мутное, матовое окно. Человек преклонных годов, аж песок сыплется, молью траченый, до смертинки три пердинки, одной ногой в могиле, другой в домашней подошве, поднялся с постели, встал с ложа, выкарабкался из-с одра.

В соседнем помещении, на кухне иначе, что именуется в народе поварнёй или стряпущей, он попил воды, утолил жажду, как залил горе, сунул, положил, спрятал, кусок хлеба, мякиш, если точнее, потому что корку в карман убрал. Сом оделся, накинув на плечи и вставив свои руки в руки тулупа, удвоился как бы и пошёл в путь-дорожку, нелёгкую путину, протоптанную колею сам-друг, а когда завёл разговор с собой о себе самом, то и сам-третей:

«Повторяешься, Сом. А как не повторяться? Всё думано-передумано, не мной, так кем-то когда-то уже ревмя нарёвано, опосля поедом заедено, да и в конце концов, как это – горьмя сгорело. И что ещё думать об этом? Так – бездельничать, сиднем сидеть, стареть, стираться ногами да мыслями, потому что всё вхолостую: продумываем жизнь ли, проедаем ли – всё тщетно».

Колодец стоял ручкой вверх, читай: колодезь с поднятым воротом привлёк взгляд режиссёра мельника, а за ним и Девкин камень, этакой оголецкий булыжник, в общем –молодняковый валун. И ничего, то есть совсем ничего: есть и есть, не было бы – ну и не было бы.

Деревня не то, что дремала или кемарила, куда там – дрыхла вся, давя подушку и нежась в объятиях кикиморы. Падал сухой снег на влажную почву. В прогоне меж домом Темновых и домом Кривых он заметил, увидел, обнаружил, определил – церковь, частью похожую на цирковой шатёр, и подумал, размыслил, раскинул умом, проще говоря, следующим образом, ну так:

«Много таких церквей? Кто строил? Наверняка же в другом селе (если есть такое, а скорее всего, есть, ходит гутор) точно такая стоит. И не отличишь. А может, и село при ней такое же, и деревня по соседству, а в деревне могут жить точно такие же люди, как в нашей. И мельник там есть. Такой же, как я… Нет, нет… не может быть такого. Не должно. Бог не допустит. Богу не должно быть угодно одинаковые церкви строить и людей одинаковых селить…» А почему неугодно, мельник, человек пекущий хлеб, не стал думать-мерекать, да и благо, что река, речушка подвернулась.

Он глухо-неслышно, однакож не без эха и невидимого послýха, прошагал-протопал по плашкотному, а правильнее было бы сказать, плашкоутному мосту, тому, что на больших бочках и воде лежит, прошлёпал сорок два шага, которых не имеет смысла считать-пересчитывать, да и какой недоумок будет этим заниматься? На середине воды, прямо-таки по серёдке, ровно на половине, он остановился, как осёкся, оборвав речь шагам, и вытащил камень, запасённый, вчерашний, давешний и – кинул, бросил, метнул, пускнул, пульнул, швырнул – всё зараз – в без малого, если можно сказать – не до конца, или, если можно не досказать, – едва не... или чуть было не…, короче, в почти что без пяти минут-дней замёрзшую реку. Камень одновременно булькнул, бухнул и шваркнул, музыкальный оказался. Этот трёхтональный звук принёс мельнику радость, какое-никакое, а счастье.

У комля, подножья косого холма сидел-посиживал косой Федька, обычный мальчик, к коему, к которому можно было бы подобрать много, множество синонимов, слов, схожих по значению. Он молчал сегодня, немотствовал, как петух в свободное время. Сом подошёл к нему, долго и продолжительно смотря в глаза, что-то высматривая во взгляде, пока наконец не отдал корку, причитавшуюся Федьке. И ушёл в отвесный, но не утёсистый, покатый, холм.

На холме он лице-, обо-, у-, наконец, про- зрел: мир оставался неизменным, постоянным, приверженным одним формам, по крайней мере, сейчас, в данную минуту, секунду, терцию. Важное открытие для ловца. Он ушёл в мельницу, её тёплое, механическое чрево.

На заходе солнца, то бишь на закате мельник высунулся, вышел. Солнце садилось резво и скоро и всё остальное происходило быстро: лес, холм, корка там (точнее сказать, уже не там), река под названием Кратка, деревня по имени Бобылёвка и мысли по значениям Сома: «Шёл, шёл, шёл, и так ни к чему и не пришёл. Только одна надежда имеется. Может быть, завтра…» – всё мечтал, грезил, фантазировал, выстраивал воздушные замки мельник, а получал на исходе только почтенный колодец и достопочтенный камень пред глазами.

У дома из кучи иль груды, иль кипы, короче – навала обмылков горной породы, из-под бремени которых сложно выбраться иным, он выбрал один и – в карман. Жена открыла дверь заране, даже полнее будет сказать заранее, что значит, заблаговременно, наперёд или, если учёно – то априорно, а если проще – то зараньше, как бы авансом, и Сом этот аванс предоставил, выдал в форме буханки хлеба. Вошёл, тулуп скинул на сундук (хотя рундук даже будет самым точным обозначением предмета по причине того, что ни скрыня, ни кофр, ни какой-нибудь затрапезный чемодан не вмещает в себя всю многополезность этого предмета: хошь сиди на нём, хошь в нём прячься), бросил на рундук. Сел за стол и не успел найти подходящее сравнение, как чуть ли не тут же, чуть ли не сразу вышел из-за него: память сжала. В кровати лежал Сом, как положил себя сам – как мешок. Жена читала-причитала, будто была в чём повинна. И старик думал: в чём же она могла быть повинна? Грех ли какой за душой несёт? Легла, решил спросить:

– Ты грешна что ли?

– Что?

– Если у тебя грех какой, то покайся.

– Ты чего?

– В церковь сходи что ли.

– Я не знал.

– А что ты знаешь?

Мельника серьёзно, не на шутку озадачил этот вопрос, и он решил подумать об этом завтра, как проснётся. Не дождавшись ответа, жена сказала:

– Утро вечера мудренее. – Что означало… а бог с ним!