Загикал петел.

Что бы ещё такого могло произойти до того, как Сом откроет глаз в зимье око? Взгляд блуждает по окрестностям и не находит жизни: неизменно, тихо. Мир поставлен на pauseи mute. Ничего нет до крика петуха. И Сому выпадает нарушить постоянство и одновременно с тем подтвердить закономерность. Он вставляет ноги в подошвы, бредёт на кухню, пьёт воду, заедает мякишем, корку убирает в карман.

Одевается внутрь-впуть и выходит на улицу.

Да. Мир произошёл.

«Расписание на человечество – задумка благая и верная, но какой тогда смысл? Мы просто существуем. И всё что ни делай, – только поддакиваешь этой правде-то».

Ледяной ветерок дул и путал следы, примет запущенного в заросли памяти вчера уже не существовало на общем свитке деревни. Каждый день писался поверх предыдущего, чтобы не разглядеть былого. С прошедшим временем проще примириться. Вневременной Девкин камень лежал на своём месте, а достопочтенный колодец поднимал ручку вверх, хотя обычно был направлен в землю.

«Человека определили вдоль или поперёк, а вот вверх или вниз и не предполагали человека видеть, думал Сом, глядя в колодезную глубь. А что, если нарушить это? Если взять вот так – и нарушить? Отправиться вниз, или вверх, куда выталкивает наши души по смерти?» Но как это сделать, он не знал и вместе с тем понимал, что если отправиться на дно, то потом уже не вознестись ему ни за что.

Вознесения при жизни не обещала и церковь, расположенная в тупике дороги меж Темновым домом и домом Кривых. Зато около этой мысли Сом сообразил, почему жена молится богу: оказалось, все её помыслы направлены на решение проблем смерти, а не жизни. Сом испугался. Ему показалось, что большинство людей вот так заняты не тем, что вокруг них, а тем, что далеко и, возможно, не существует.

– Это называется мечтой. – Сказал Сому внутренний голос. Мельник обернулся, посмотрел по сторонам, но никого не обнаружил. Он постоял с надеждой в реку, но больше ничего не услышал, только когда на середине плашкотного моста бросил камень в реку с тупым стуком, голос сказал ещё:

– И у тебя есть мечта. – Голос этот не был похож на голос мельника или Федьки, и уж тем более жены. Наверное, это то третье, что находилось в нём и манило за собой в дни откровения, когда загадка маячила от первой минуты до последней, а неотыскиваемое решение выдавалось за ответ на главный вопрос жизни.

Федька бил задумавшегося Сома кулачишкой по плечу.

– А?

– Да что с тобой сегодня такое?! – Кричал косой мальчик. – Никак спьяну или спросонья, или жена мозги отшибла?

– Что?

– Да ничего. Хотел тебе рассказать сказку, да уж назавтра отложу. Больно ты сегодня пришибленный. Не уяснишь морали!

– А-а.

Они помолчали, потом старик вытащил корку и протянул Федьке. Тот взял и отвернулся – можешь идти, мол, отпускаю. И Сом поплёлся в холм как будто вверх, но на самом деле всего лишь вперёд, как запрограммированное на одну плоскость существо. И зашёл в мельницу, плетясь, как помело левой-правой-левой-правой.

Мир происходил.

Вышел так же махинатично, как солнце уходило. Новых сил не прибавилось, и Сом полагался на старые: слепой шаг, неявная тропа, заученный маршрут, выделанная изо льда река, как белое бревно в разрезе, мост как часть земного замкнутого пояса. Сом шмыгнул носом и подумал, что в его годы обладает крепким здоровьем, которое позволяет ему почти не думать о смерти, а если и думать, то так – для выполнения нормы.

Бобылёвка содержала обжившихся бобылей в домах, поросших былью. Сому не дано было замечать этого, потому что сам часть от них. Но он подкрадывался мыслью к недоступному: «Мы все как один, но что мы значим? Что мы собой продолжаем? Мы рождаемся, чтобы умирать. Мы кормим смерть, и редкий человек переживает себя. Я не знаю никого, остаются лишь имена и наименования».

И слава богу, что мыслей Сома не знал никто и в книжки не записывал, потому что мыслей этих многие пугались и отодвигали от себя руками, как оскорбления сильных или как жалобы слабых. Мир и так чересчур жесток; так им казалось. Поэтому они не заглядывали в центральную темноту колодца и не искали бесконечной жизни в Девкине камне, который лежал на своём месте. Всегда лежал на своём месте.

Сом согласился с собой, что нужно взять камушек согреть на ночь, и выбрав, – взял. Вот так просто. Легче упростить себя, чем жизнь: «Мне ничего не поделать с этим огромным миром. Я маленький и человек. Вот если бы я был богом… если бы я был богом… я бы устроил всё иначе. Но это… мечта?.. А мечты лгут, потому что исполняются после смерти, когда уже, наверно, всё равно». Жена, которую он презрительно считал одной из, взяла хлеб и закрыла за мельником старым дверь. Он помыл руки, сел за стол с едой, решив не думать ни о чём вокруг, сконцентрировался на действии: поел, встал из-за стола, прошёл в другую комнату, разулся, лёг, закрыл глаза, заснул целиком, кроме уха, в которое было обращено последнее на сегодня:

– Утро вечера мудренее. – Как нечеловеческий глас из окружающей темноты, глухой немоты. – Кто-то вилы стащил из сарая.