Ввернул петух слово.

Сом проснулся на обломке кровати обмылком человека среди остатков дома: обрывок остова цивилизации. Преодолевая движение, он продержался, накрытый одеялом ещё с пять минут, после чего, покончив с этим, встал, ища в темноте ноги – вставить в домашние подошвы.

Через порог зажёг свечу. Попил воды. Поел мякиша. Убрал корку. Повсюду лишь короткий синтаксис остался. Надел тулуп, одежду, оставил надежду. В зиме всяк Сом. И навалился на дверь: сантиметр, сантиметр, так, так. До пяти слов. До пяти метров. А наверху утро.

Страх взял: «Как же я… тут? Не припомню такой перспективы. По пояс, не ниже. А ниже пояса… Господи!» Потуже подпоясался. Не развидев ни Девкина камня, ни колодца, высоко поднимал ноги – шаг за шагом, за шагом шаг.

Снега, снега.

Снега.

Сугробы.

Бесконечные.

Снежные гроба.

Дома – семейные гробницы.

Дорога – тропа меж могил.

Снежных могил.

Снега, снега.

Снега.

Сугробы.

Человек несётся к смерти. Несётся сквозь снега. Переходя гроба и гробы. Переходя себя. На всём снежная маска смерти. Воет закопанная собака.

Снега, снега.

Снега и снеги.

Сугробы.

Через сугробы.

Мир сугроб. Бесконечный. Один.

Это никогда не растает.

Сердце никогда не оттает – от снежной ласки. От снежной смерти.

Всё по недоразумению.

Сом не думает, Сом сновидёт. Сом -дёт.

От Сома нет мыслей, от Сома остаётся [j] йот.

И в прогоне меж гробом Темновым и гробом Кривых – торчит из снега – вот что.

Снега, снега.

Снеги.

Ага – река.

Мороз что… не может быть и речи.

Сорок два – примерной длины, но – сорок два. Камень – куда-то туда.

Снежноморфное предсмертное сущ.

Лёд-холод.

Смерть от обморожения сердца.

Федька – тёплый Федька, на вытоптанном. Какой тёплый. Какой. Да не до голоса. Молчание молчат. Вот – корка, вот – холм. Ох мл…

В-в-в-верх, так, в-в-в-верх, так, в-в-в-верх, вот так. В-в-верх и т.в.

Наверху что внизу: снега, снега – сугро-о-обы…

Мель. Ни. Ца. Паром:

– Ах-х.

Туда-да, туда-да, туда-да. Откопать еять. Спрятать ся. Вот так. Во имя отца. И сына. И святого духа. Кхе-кхе.

Обратно… Обратно уже пособраннее: весь день к этому шёл, шёл он. Думал на выходе: «Ну, с богом! С богом…» – вспомнил – по-человечески.

Отлежалися снега, зачерствели наглядные, по всей земле усеялись. И сугробы – хоть с неба падай. Закрыть глаза – и там даже – меньше.

Холм слился с рельефом и небом. Старик дышал реже, берёг рёбра, шагал резче. Мелось во что имелось. В человека. Но теперь легче, теперь – хлеб.

У реки хлеб, на мосту хлеб, в деревне хлеб, по дороге хлеб – везде грел полые кости, вымерзшие жилы. Хоть расчистили немного, не помирать же вот так – молча.

От холода такого Сом забыл и думать – не мог. Он уже подходил во всесторонней тишине к. Мимо того и другого.

Откопал камней, откопал камней, откопал камней, откопал, ну хватит. Узнал в доме дом, в жене жену, а в доме дом. Заговаривался, когда. И вот за столом – оживал. Она:

– Ну что ты? я вот весь день дорожки чистила, дом откапывала, теперь хоть в окошко посмотреть можно. Там, оно конечно, снег один, но всё не тьма. Правда? А, Сом? Правда?

– Правда. – Ответил он: сидя, лёжа ли… Страшная зима пришла с нас всех взимать, страшная зима пришла с нас всех взимать, страшная зима…

– Страшная зима… – Кажется, сказал он ей.

– Ничего… ничего. Мы всё переживём. Не первый год уж. Завтра, может быть, полегче будет. Утро вечера мудренее…

– Ох.

А ведь чуть не сдох – в снегах, снегах.

В сугробах.