Огого, петух!

В дверь постучали. «Чалые» – подумал мельник и побрел открывать, повесив; страшным потом обливался, в углы засматривал, грязные карманы хлопал: камень (про/вы)пал. Стоит у двери, за которой стук, за которой стынь, за которой – столб. Сжимает старик ручку двери, трясется, лоб утирает. Сейчас он откроет и жар перейдет в озноб, как в болезни и детстве после снежковой перестрелки. Сердце бьёт в грудь – потому что там находится.

Опять содрогается дверь и мельник. И мельник – приоткрывает, чуть-чуть – и ничего, медленно во всю ширь: нет – нет столба, нет его, никого нет. Гладь да гадь черно-белые. Снег лежит, за ночь напáдáл: с неба на деревню. Уже выдохнул, уже руку вытянул на закрытую дверь, ан – тенью надпись на снегу:

 

ЕЯФЗ ОЖУЖФС ЯЖЮБЖЖ

 

Сом отшатнулся, врезался плечом в дверной косяк и ужас…

 

Заогоголил петух.

Сом открыл глаз. Сунулся взглядом в угол на уголь:

 

СЛОВ 3 ДЭИХ

 

Приподнял мокрую спину, промокнул рукавом лоб. (Холодное тело утопленника.) Вставил ноги в подошвы, скинул рубаку, отрыл в сундуке свежую. Сон всё не проходил, как порез осокой или родовая травма. С этим ему придётся прожить жень, с этими тенями слов, неизвестных слов, угрожающих, ночных, дребезжащих.

И вода не лилась в горло и мякиш не лезет в рот. Только корку в карман запихал. Надел тулуп и всё остальное, как следует, уже предугадывая –

У двери замялся. «Это не сон, это не сон, уверял он себя, хотя и знал, что: нет, это сон, всё это, каждый день, всё-таки сон, и когда умрёт – проснётся, обязательно проснётся, просто надо узнать, как проснуться…

» – где-то тут кончалась его мысль.

За дверью пусто. Кроме двора да зимы. Теперь ещё – кроме Сома. Разглядывал сугробы, на которых если и лежала тень, то утра. И тропа, и дорога – по сути уже тени путей, проложенных стопами и мыслями ног человеческими. Сома несли его валенки сами. Точная навигация; ориентиры: камень, колодец, дома слева, справа поменьше, но там и прогон, а вот – собака завывала и забывала, что завывала и завывала снова – (хрипло) не здорова.

В прогоне никого гнали, хотя ветра могли бы взяться за ведьм. Сколько жило их в Бобылёвке – названных и неназванных? – ведь, как известно, без ведьмы не стоит ни одна деревня русская. Заметим, не село. Хотя о церковных ведьмах тоже слухов ходило немало. Мать Сома называли такой: она и в хоре пела, и с батюшкой спала, и аборты ковыряла и привороты/отвороты могла.

Сому казалось, прошли времена чудес, подобно временам титанов. Только голоса остались их шептать в листьях, двигать воду в реках, валить деревья. Чей-то голос и заговаривал с Сомом и проклинал его в мыслях: ЕЯФЗ ОЖУЖФС ЯЖЮБЖЖ – набор букв отпечатался на сетчатке сна и вызывал ощущение неприятное. И даже когда он прошёл сорок два шага и бросил камень, то есть совершил то, в чём точно был уверен и что придавало ему сил, ощущение это не прошло. Сом про себя пробовал молиться: «Отче… наш, если Ты есть на небесех, небесах. И на земле. И везде, и в воде. Да прибудет сила Твоя, да приедет царствие Твоё. Хлеб наш насущный! Дождь…» – и, как видно, не удавалось.

Федька скептически улыбался. Сом вспомнил, что тот что-то вчера чертил на снегу, но что? – забыл.

– Какой ты не в своей чешуе, Сом… – Начал мальчик, наклонившись набок.

– Вчера. Ты рисовал буквы.

– Какие буквы?

– Что-то я не помню. Три. Три их.

– Может, что-то и рисовал. Я что, всё помнить должен. Меня и другие важности ожидают.

– Что это за буквы?

– Не знаю. Русские!

– Мне важно знать.

– А мне нет. И ты мне надоел. Иди по здорову. Вон – весь больной. И кашляешь.

Хотя Сом не кашлял. Он выдохнул своё ну и вытащил корку. Мальчик не взял и старик положил её. Пошёл в холм – ещё титанический рудимент.

Мельник считал себя человеком большим, потому что ведь пёк хлеб. И с холмом справлялся изрядно, иной раз стоя на нём, как полководец. А ряд дней продолжался, сглаживались переломы, когда Сом входил в мельницу и выходил из неё. Условность существования позволяла совершать это незаметно, как в художественном произведении.

Так вот, преодолев холм, Сом спустился к реке, где не осталось уже корки, зато осталось послание. Федька сделал это соками своего тонкого организма. ЕЮФЖ ЕКЖ Ш – значилось жёлтым по белому. У Сома ёкнуло. Повалил снег.

Как в сегодняшнем сне шёл, позади себя забывая реку и деревню. Падало сердце. Падал снег. Сердце падало в снег. Сом: «Ох. Плох-. Стар и плох. Какие-то буквы, знаки. Я их и назвать-то всех не могу. Я и… я и. Куда ж это всё? Куда девать? -ся». Морозный туман пах и склеивал ноздри. Только хлеб грел грудину.

Домишки горели уютными свечами: кто сам слепил, кто огарки с церкви стащил, кто у соседей выклянчил. Сом шёл и завидовал беспечным огонькам, людям окрýг них, живым теням подле. Его дома тоже тень поджидала. Сом сглотнул: «От неё сны нехорошие. Нужно глубже в постель вжиматься, чтобы она поменьше была. Или окно зашторивать, чтоб без свету спать. А ещё от жены может тень идти неприятная…»

Когда ты на стороне ночи, теней незаметно. Вот и колодец, и Девкин камень стояли будто нарисованные детской рукой. Сом засунул руку в груду, конечно, опасаясь, что её кто-то схватит и утащит старика целиком в сугроб. Никто же и не заметит в снегопаде-то. Но не случилось. И он пошёл с камнем в кармане на женин свет. Совершив детальные действия, он поел ликом, то есть поелику – нужда, но не только в игре с паралогикой.

В постели смиренным рабом возлежал со страхом грядущей ночи. Длинные сны темнее и темнее, всё чаще в обоих значениях. Жена, благо, не отмалчивалась – отмаливала. А потом, не мудрствуя лукаво, рассудила простодушно:

– Утро вечера мудренее. – Без всяких там загадок, знаков и шифров. Успокоила Сома.