Утверждал петух утро.

            Сом открыл глаз, посмотрел по сторонам и понял, что это не то. Закрыл глаз и отключился. Не долго ела его мысль о том, что мог ошибаться.

            Утвердил петух утро.

Ох, давно его не было слышно! День за месяц. Бобылёвка под остывающим морозом может ведь и сутки проспать за всегда. Сом проснулся в обычный день старого календаря, висящего одно время у дверного косяка, потом сожженного на растопке. Да зачем календарь, когда все месяца по 28 деньков-та? Четыре по три, а тринадцатый месяц самый-самый необыкновенный, вне временной. Из окна вернулся Сом, вделся в домашние подошвы и поскакал, дух забитого козла, воды попить, мякиша пощипать, корку про запас. Своя шкура не греет – чужую напялил, с кого-то, конечно, снятую. Никогда Сом не думал о животных так много, сколько об их шкурах, греющих человека.

«Может быть, размыслил он, и человек для чего-то предназначен? Говорят, чтоб червей кормить после смерти. Тоже дело. Но это неправда. Бог не допустит. Для бога мы сами – черви».

По деревне шел обычным стариком, незаметным даже редчающим птицам. Дома спали, колодец не функционировал, Девкин камень – известно тоже.

Шло время шагами Сома к мельнице по восходу.

Вот и на прогон нагрянуло незаменимое. Темновых дом и дом Кривых как стояли, так и стоят – скособочившись о сквозняк из прошлого. Ритуальный сквозняк дул из по той стороны, где стояла церковь соседнего села. Сом снял шапку на сквозняк и процедил воздух сквозь тонкие сухие губы свои. Это наполнило его.

Так понёс это через реку по плашкотному мосту, еле дыша. Выдохнешь – растеряешь, вдохнёшь – смешаешь. И камень потому бросил так-этак – кое-как, будто и не его вовсе, хотя был самым что ни на есть. Зато духом не наесться.

А на той стороне Федька. Вот кто заставит выдохнуть, потом вдохнуть своё пакостное, уже не наполняющее, а опустошающее.

Федька, противобережный мальчик косой, всегда-нибудь по утру стоящий у комля холма сразу заметил на выражении Сома внутреннее несение чего-то.

– Что, в игры играешь, как дурачок малый? А, Сом.

Сом, точно вот немой аквалангист, уже красный, вытащил корку из кармана, замотал головой по-старчески в болезни и, прежде широко раскрыв глаза, зажмурился.

Раскрыл их он уже на верхушке и разглядел в ясности сулящего приближающуюся теплоту омлетного утра чистоту мироздания, к которому Сому доверили притронуться, быть в нём, топтать его внешность.

«Восхитительно, оценил Сом и добавил, как редко мы понимаем, где мы находимся. Даже не разглядываем крошки, которые скидываем со стола тыльной ладонью. Даже не разглядываем морщинки на руках. Даже не различаем звуки под шагами на снегу. Что мы – люди?» И вошёл в храм. где уже выдохнул и вдохнул, а мог бы упасть.

Восход был.

Закат есть. И Сом на нём, не оседлав, но дыша уже пылью из-под ног – последними лучами. Снег не шёл уже несколько дней, а может быть, и недель, а может быть, снег шёл всё это время, однако не докажешь. Сом не любил эти игры со временем. Оно и так уже сварганила над ним злую шутку: лысины, беззубье, спазмическая боль повсеместно. «Тело как огород. А за ним ухаживает жена. Сколько болезней, вредителей. А чем кончается? Кто-нибудь или что-нибудь обязательно уничтожит тебя».

Холм по привычке сдался на раз-два, и Сом уже под тенью холма интуитивно вторил обратный след. Ничего не было видно. Вот она – обратная стороны утренней ясности. Вечером придет момент красной расплаты, а после заката – чёрной.

Сом двигался слабо, как сие повествование, дорога не увлекала его, но и не тормозила. Чтение его жизни – естественный процесс, как сама жизнь, но сам Сом от этого бы отказался. Нечего запутывать реальность, двоя её.

В деревне (у)ютились бобылёвцы, больше им ничего не оставалось. Мельник думал про них то хорошо, то плохо, иной раз ругал на чём свет стоит, но свет не падал на ленивых них, а только вот на одиноко возвращающегося в избу хлебного старика. Значило ли это, что мыль не может влиять на мир? Да ничего это не значит.

«Что имеет значение? Ну я разве имею значение? По-моему, пора уже смириться, Сом. Сом, пора уже смириться. Нет, невозможно. Разве что бог имеет значение, потому что он – всегда. Ведь не люди же его принесли сюда, как домового! Сам он как-то существовал везде здесь, а мы его только нашли. А потом и себя под него подогнали. У нас было много времени. У него тоже».

Только у Сома его было мало. И у каждого мало. Хватало только бросить взгляд на камень да колодец, вытащить и себе из груды булыжничек на ночь, встретиться взглядом с женой, точнее, с её изношенной шеей и сделать всё как следует. А следует известно как. Рождение не оспоришь. Если только завтра. И он, поев, ложится перед женой:

– Теплеет. Скоро весна.

– Да. Теплеет.

– А что у тебя?

– Ничего.

– А ты не забыл?

– Не забыл. – Хотя подумал, что, всё-таки, забыл.

– Не забывай, Сом.

– А почему?

– Что?

– Почему нельзя мне забыть?

– Ой, давай спать, а? Сейчас наговоришь глупостей. Утро вечера мудренее.

И в этом она была права.