Все записи
20:40  /  4.06.16

162просмотра

День 216-ый

+T -
Поделиться:

Как скрежещущая плоть, звук пронзил утро.

Сом открыл глаз, точно бутылку вина, чтобы больше не закрывать – до поры, до времени, которым до поры до времени ждать. Приподнял спину, ровную, как бездорожье. Вставил одеревеневшие ноги – две клюшки – в домашние подошвы. И зашаркал на кухню. Слишком много ш.

Посмотрел в окно. Последние дни прошли как в дымке. Как один сон. А один как все. Вот оно: движение поперёк себя, а не вдоль, – к чему приводит. Зато Сом был… как бы это назвать… делал… вот: он участвовал во времени. И это самое большое, на что способен человек. Всё-таки бытом к великому не прикрепишься, поэтому он просто пропускал взглядом все эти потребности живота и мелочи гардероба. Неважно. Да и деятельностью – лишь пространство заменять, бесконечное, как сумма геометрии.

Он вышел на улицу, как на чемпиона, которого надо победить. «Старость не радость, стараюсь не старюсь, думал он, как огурчик не получается, буду хотя бы как горох, и так далее». Ничего нового, как в былине, как на свадьбе, как в речи младенца. кажется, утренний мир, двойник вчерашнего, пустого, как мячик, и всё-таки самого важного, без примесей деталей мира.

Так он шёл, трёхмерный, будто неумело нарисованный тетраэдр. С чем только не сравнивали мельника, а он ничего – держится. Не стёрся за навязчивыми, точно дальние родственники, образами. Сом каждый день был в начале, середине и конце, как время, и это его немало занимало, бренчало в нём, как ключи, которых, кстати, у него не было. В Бобылёвке ещё не пользовали замки, потому что все знали плохие помыслы других в лицо.

В тишине Сом смотрел в чужие окна, чужие веры и чужие следы, похожие на телефонные трубки будущего, а для кого-то и прошлого. «Проще жить без времени, решил про себя Сом, да и про всех тоже, вот в нём было это». И было ровно на столько, на сколько во многих не было.

На реке он бросил камень в воду («Ничего особенного» – подумает вместе с Сомом любой), словно грех в чистилище. Тот с души упал. И стало легче. Только бы ничто не разрушило эту лёгкость. Только бы ничего. А человек это что… человек это что. Неизбежен как тать в конце.

Диалог, словно укус локтя.

А шаг по холму, как удар ногой под дых. Никак не выдохнет с однажды. Случился раз, и больше не выслучился.

А мельница – крест на погосте. Да так оно и было. Восход возникал подкрылками тихой птицы.

А закат, как… что там? – китайский веер? Да-да, и запахи леса. Ощущения гнали мельника в дом, где ничего нет: ничего и нет. Потому что всё кончалось, как начáло. И утихомиривалось.

Голодной рыбой маялся Сом, что у него в голове «Под вечер ничего такого нет, что вот с утра приходит, что-то как будто такое, как убыль, иначе и назвать нельзя. Иначе и назвать нельзя. И бога вот тоже, кстати». Кстати: бога давно никто не видел, говорят, никогда. Многие даже начали писать имя его с маленькой буквы, хотя что имя – одно название – бог. Богами кого только у нас не кличут. Даже людей. О, людей в первую очередь. А если надо – то в последнюю, и не богом, а чёртом, и не кликнут, а проклянут. За милую душу.

Вредно в Бобылёвке иной раз, как, впрочем, и в любой другой. Но не вреднее, чем вне её – по Руси. Рассеянно шёл Сом, сам не свой, как свет: хлебом для всех.

​– Для чего? И зачем? И когда это кончится? – Вслух. Задавался он вопросом.

– Ты задаёшься. – Отвечал себе.

И позлился, и помирился сам с собою, одинокий ты человек. Кланялся колодцу и Девкину камню, как же, кланялся и куче каменной, в землю, чтоб прихватить с собой один, тихо, как бы подмахнув, будто незаметно, но вот же – заметно всем теперь. Да и в сценарии прописано, как же, как же, всё знаем.

На том вошёл в дом, как в свой, к жене своей, как в дом, за стол, так на том, как в свой, родной, ничей больше, муж и жена одна – известно что. Плавилось о Луну земное полотно, сном облицованное, как кастрюля. И падал в эту плывь, вот в постель-то в свою, на утро вечера “мудренее”, словно под колыбельную.