Засипел

 петух

, кхе-кхе

.

Взгрустнулось птицей Сому поутру. Ему бы по-рыбьи молчать-не жаловаться, а он видите

 

ли глаз раскрыл, мысль распахнул, и стало ему несчастье поперёк

 горла. Ни в домашние подошвы его

 не ут

аишь, ни хлебом с

 водой не заешь, ни в кармане не спрячешь. Заеда этакая

, апчхи

Но нечего делать – надо работать идти. А и действительно: кроме работы нет дела, со всем жена сама справляется, вон – даже рамы сняла вторые. Вон – даже вешалку 

отваливающуюся 

перебила. С русской бабой не пропадёшь.

Но вот Сом всего этого не замечал. Он путём был занят, беспутный.

 Ещё болезнь его одолела, кхе-кхе.

 Прокручивал в голове всё, на ус наматывал, хм, да, на ус

, ох

. Данность не успокаивала его, хотя обычно – да. Д – данность.

 И он громко высморкался на траву, как дед учил.

А в деревне тииихо, как в колодце. А в деревне спокооойно, как в под Девкиным камнем. Нравится Сому. Он даже думает, что с людьм

и оно не так несчастливо, как без 

них

. «Получается даже вот как: не счастливо, а участливо. Во…–

 располагал думою

 такой он». И земля крутилась под шагом его.

 И мысль крутились под шагом его.

 И горло першило, по-птичьи.

В прогоне меж Темновым домом и домом Кривых он осточертел себе со своими нюнями: «Вон дом стоит с крестом и не мучается, всё хорошо. А может – отмучилась… В любом случае – осталось вот на века. А от меня что? Я же не камень».

 И долго он кашлял, пока не вышла из него болезнь кусочком.

Он прошёл по плашкотному мосту сорок два шага, остановился, бросил камень на счёт раз-два-три и пошёл куда глаза глядят – в одну сторону-то!; ещё ветер, что б его, кхе.

Федька ознобился. И правда – подмораживало утро как будто, хоть и на солнце. Ну, ознобился – не озлобился. Уже лучше. И Сом ему сразу корку тянет, будто согреет она. Не реагирует молчаливый Федька. Сом и положил ему в карман корку.

– Что-то ты изменился, Сом.

–А? Что? Изменился?

– Именно.

– Это тебе кажется, кхе, это же я. – Оправдывает Сом и утирает по-мальчишески нос.

– Ты-то ты, да не ты. – Холоден Федька. – Понятно, что тебя не бесы прибрали. Ты сам как-то. Да ты не бойсь. Не расскажу никому.

Вот это-то и напугало Сома. Выходит, всё остальное он кому-то рассказывал. И кто-то может знать про его жизнь! Чувство несчастья сразу же прошло. Сом же не знал, что в книгу попал. Так бы он уже давно перестал грустить, а потом вновь бы начал. Потому что счастье не от этой всячины зависит. А неизвестн от чего.

И тогда Сом пересёк холм, и тогда Сом вошёл, кхе-кхе-кхе, в мельницу сердца своего.

 А его мельница перемалывала даже самое твёрдое зерно.

Ну, а после заката разговор вообще короткий, тем паче

по болезни, апчхи! Стрекотали насекомые. Они стрекотали во все дни, но сегодня – особенно.

 

Об этом мало кто говорит. Люди вообще не обращают вещи на фон, на обычное. Вот и мельника как будто не замечают. Он  проскользнул незамеченным по забобылёвскому рельефу, а после – по самой деревне, тонкой, как палочник, сидящей на ветке с почками. Почки – это дома, значит. У Сома разболелось горло и, наверняка – температура. Значит, завтрашний день надо будет прожить максимально просто. Без фантазий и лишних телодвижений.

Колодец поднимал ему ручку вверх.

Девкин камень лежал на своём месте.

Но Сом обошёл их собой – не к месту болезни, кхе. Только нагнулся за камнем в груду, за двусмыслицей. Искал-искал, еле нашёл – выудил. Жена открыла дверь заране. Что будет дальше – Сом и так знал. Жена накормит, спать положит и перед сном поинтересуется:

– Ну что?

– Ничего.

– Ты что – заболел?

– Устал. – Скроет Сом, чтобы болезнь отступила, наивный.

– Ну тогда утро вечера мудренее.

И болезнь отступит.