Все записи
23:49  /  13.10.16

4просмотра

День 347-ой

+T -
Поделиться:

 

Город, где молчат петухи.

Сон видит эту башню про себя. Высокая, каких домов здесь нет, белёная и узкая. Сом видит эту башню в дивном сне. Она без окон, сток, труба из камня. У человека затекает шея. Плотники трудились поколениями ради жизни– больше не за что трудиться. Когда живёшь в горах, тишаешь, ибо сходишь до воды. Теперь – колодец, эта башня будет вкопана, и Сом ломает глаз, не может осознать ту пропасть вырытой земли. “Эй, помоги!” Кричит его рабочий. Сом не тушуется. “Стой и гляди туда, скажи, когда увидишь воду!» Сом кивает. Он долго тратит зрение на тьму. И взгляд уже устал, воды всё нет, и башня вкопана по горло. “Ну?!” Кричит его рабочий. “Посмотри!” Сом смотрит, всматривает глубоко, но кто-то трогает его за спину, и – Сом падает, зато всё ближе к истине: он встретится с водой лицом к лицу и всем расскажет.  

Слабо уже различал петел, где свет, где тьма. И всё дольше молчал.

Запутался в одеяле Сом. Хромая нога попала в пододеяльник, другая застряла. Игра больного позвоночника, покалеченного воображения. Вытирает ладонью лицо. Садится, ноги в ловки́ домашних подошв. Так и застревает в жизни человек. И не может выбраться.

Сом понял, что кто-то ждёт за него:

«Может, каждый день одно и тоже? Вон погода сколько не менялась. А я и не замечаю. Серо и серо. И ни дождя тебе, ни солнца. Может я как засыпаю, всё, что нажил за сутки, оно стирается и я заново всё делаю. И так бесконечно, пока я чего-то не сделаю такого, чего должен?.. А чего должен? Знаю, хлеб должен ­– должен. А что кроме? что ещё? Надо это проверить».

Старик воровато оборачивается на жену, – откуда она всё знает про него, ведунья? – спит крепко и обманчиво. Ладно. Он обойдёт дом кру́гом. А покамест – как встарь: дойти, не подозревая себя в смерти, до воды и еды, создать иллюзию борьбы, даже спрятать корку в карман, постоять у окна, развидеть и поймать пару листьев. Почему-то нужно это.

Ватник греет до известного предела. Кажется, материя на исходе. Сом смотрит на вещи в быту: усталость на всём, но никто этого не замечает. Возможно, так оно было ещё в самом начале. И значит, может никогда не закончиться. Самое страшное.

В темноте он выходит по тропе к дороге и идёт направо, чувствуя спиной заветный путь. За валежником резко уходит направо. Тут есть щель в заборе, можно по огороду пробраться и выйти с другой стороны. Так он и делает, срывая спелое яблоко на ходу.

Вновь он выходит в Бобылёвку. Всё-таки он помнит, что был здесь недавно: вот Овражья сторожка, теперь больше напоминающая дырявый виг-вам; развилка посеред дороги – “дупло” (тут остановился); вон растёт хреновый лес под забором старухи Малафьи, которым она кого только не лечила; и ещё подальше один прогон вдоль тех вдовьих огородов к соседнему селу, помнится, он забросан колёсами.

Сом сходит с дороги в прорезь “дупла”, в заросли мари и понимает – забыл.

Слышно петуха.

– Дурак! – Немолчно клянёт себя. – Эх ты́!

Хотел камень взять из груды ­­­– здесь оставить. Забыл. Нечего делать: достаёт свой, ночью обогретый, и, нагибаясь, видит другой такой же. Нарочито положенный, видный, траву приминающий. Кто же положил его здесь? Сом голову чешет. Медленно до него доходит. Пытается вспомнить чего не делал, чего не делал давно, однако память на что и способна – замещается твёрдым предположением: «Да не мог никто кроме меня это сделать. И камни-то близнецы! Это я, но забыл… – Посмотрел на камень в руке и камень под ногами и додумал: Нет, что же теперь делать с ними? Не потащу же я два?..» – но поднял и сунул в карман оба. Теперь спешить, как всегда, кто как не мы? Никак другие камни.

Главное здесь – прошмыгнуть мимо своих окон. Притвориться не собой, тогда, возможно, не узнает жена. Но у дома он пугается себя. Пугается себя другого. Старик в просроченном ватнике на фоне поношенной избы тащит камень из груды. Сом затаился, настоящий Сом. Хотя тут уже было сложно: кто настоящий, кто второй?

Затем старик верным пошёл путём старика – вперёд, следовательно, к смерти. Уже без отклонений. Сом следил. Он видел себя на фоне разлагающегося мира, которого никогда не замечал так явственно, так наглядно. Повсеместная грязная неразбериха. Сом увидел, какой грязный сам: нестираные рукава, залапанные лацканы, отвисшие колени. Через внешнее он понял внутреннее разложение – Бобылёвки и себя. И не увидел себе оправдания, даже в смерти. Смертью можно оправдать вообще всё.

Перерождение от такого не спасает. Нужно вырубить под корень. Забыть. Нечего лелеять память, которой нет. А он-то – старый дурачина! – проверял сегодня жизнь на соответствие, когда себя надо бы проверить на соответствие жизни. Теперь несложно догадаться, почему теряется интерес к жизни – это к себе интерес теряется. Жизнь здесь ни при чём.

Более того ­– в этом всём даже нет момента борьбы. Нет побеждённых и победителей. Не научишься на своих ошибках, для того нужно две жизни жить. И Сом сегодня это увидел своим глазом. «Человек – вот это и есть ловушка, размышлял он. Мы же не можем того, чего не можем, и зачем-то придумываем кучу оправданий… Исповедуемся. Ведь все исповеди они про глупость человека. И всё. И ничего больше. И самоутешает себя. Отвратительно».

Сом брёл собственной тенью за собой. Он видел пустоту прогона, отражающуюся в глазе. Видел мутное небо, туман над рекой, плашкотный мост, видел даже его скрип. На мосту другой Сом начал исчезать. С каждым шагом на 1/42, потому ли он так безучастно выбросил в воду камень? На том совсемиссяк. Сом оглянулся, посмотрел на телесного себя и, сжав челюсть выбросил камень тоже, твёрдой рукой. Дальше самому. На том берегу Федька с холма спускается. И такое было. Сегодня Сом понял до близкого конца, насколько слеп.

– А, Сом. Ты теперь раньше. – «Теперь? Что это значит?» – Ну, что ты?

– Ничего.

– А расскажи мне про глаз? Куда ты его подевал? Как это случилось?

Мало ему физического напоминания, так вот ещё. Смущён.

– Ну чего ты? Такой уж секрет?

Молча Сом вытащил корку – отделаться от мальчишки.  Ухмыляется, чертяка. Вот все они, есть у них это, ещё ребёнком замечал.

Сом удалялся, плавниками шевеля. Вверх резко слишком. Колени. Борол холм. Не победить холм. Повод плавать. Повод плакать. Зато воздух какой. Из носа капля. Кровь? Утирает ­– сопли. Холодает. Просветлевает.

Мельница косит, не то глаз. Тревога за это: мир, может, и рухнет, но мельница-то – нет! А она, гляди вон, деревом ссырела. Сом входит в неё прогреть дыханием, работой.

Вечером на востоке уже звёздная сыпь. Сегодня Сом видел себя и как будто ничего не понял. И всё же нечто в нём осталось, рассеялось. Он шёл, уже не думая себя, просто шёл, как делают это дети. Видел по обе руки. Узнавал.

Отпустил себя.

Тогда деревня предстала старой Бобылёвкой. В деревне он услышал голоса. Слова клубились. Люди говорили за окнами.

Колодец поднимал ручку вверх. Девкин камень – слегка уже не тот, конечно – лежал на своём месте. Сом наклонился к груде, взял камень и отпустил, а в карман положил пустой кулак. С утра остался. «Какой же камень я сегодня в реку бросил: тот что был у меня или тот что нашел? Хорошо ещё, что были так похожи».

Жена, скрывающая хмурость, ждала на пороге. Сом не видел её. Хлебом откупился. Но ел и слышал сердцем: не то в жене что-то, знает она про два камня, и неладное думает.

А она не понимала ничего. Видеть видела всё, а понимать не знала как. И молчала.

Сом руки мыл, ел, зевал и отправлялся спать, а она не понимала: как может он так – жить в старости фантазиями какими-то, какими-то странностями? И не скажешь, что ребёнок: работает. В общем, она решила подождать ещё, а так как само разрешится. В конце концов, однажды она сказала себе, что просто будет его любить. И она чувствовала для него то, что он и сам не ждал, как не слышал материнский голос: «Утро вечера мудренее» над своим детством.