Петух взывал демонам.

Сом вскрыл око с щелчком. Боле не могло оно тут. Всё главное – нездешне. Люди однажды вышли из тьмы и тьму выучились отвергать. И к тьме прикасались, достигали. А к свету потянись ­­– хочется руки вернуть. И Сом не ломал: тянулся, конечно, но поперёк и как-то бочком, сомневаясь в целом, оттягивая время, ожидая убедиться. И всё бы, только срок подходил вот, а убеждения не следовало. Кажется, в этом таилась причина повторов. Бесконечных, скучных повторов, ведущих к смерти: как действительных, так и страдательных сих.

Сом отвлечённо сытит плоть, подозревая, что не спит жена, но лишь на миг. Миг, миг, миг, ещё миг, много их, так вот в один из. Галерея ненужных образов. В подобном случае и Сом родился. В подобном = в одном из – он умрёт.

Каждый день думал об этом, глядя в окно, «Уже надоел ты мне со своей смертью! А с чьей ж ещё?.. Да вот взять хотя бы её… Нет, не думать такого». Ему кажется, что дело в пейзаже и в – скребутся мыши­, а с мышами сложный толк, он думает, что это неспроста – в затхлой избе. Выходит и идёт.

Он дышит ­– чувствуешь? ­– грядёт зима. Самое время думать о грехах. Сом слышит колокольный звон, не из соседнего села и не с пожара. Слышит по себе. Но что он сделал? Образом не так/тем жил?

Попробуй отвлекись.

Расколот Девкин камень, хоть один, но трещина глубоко пролегла, Сом видит, как он изменился, сдал, рассяк, буквально-то за месяц. У Сома где-то запаслось уравновешивание как раз таким моментам. Но в каком кармане – корка, камень, дырка – не сыщи. В таком быту трагедия о камне – стоит не убран – забывалась, отвлекалась на колодец с пустотой. Сом заглянул… и выдумал невероятность пустоты.

Итак, зима. Зима подчеркивает человеческое естество, пусть люди глубже прячут сами. Русскому глазу не за что смотреть и он берётся направленьем внутрь. И каждый год предчувствовал Сом этот взгляд. А в этот раз – нет, иное; зрение на сломе двух картинок: в прогоне меж Темновым домом и домом Кривых, распотрошённом временем и людьми, виднелась белая церковь соседнего села.

Зима придёт и запрядёт. И не различить будет два белых. Прогон сольётся с церковью в одном.

Сом видел груду яблок, и она гнила.

У плашкотного моста, словно тяжёлый дым, вился туман косами. Вился как продавец и затекал в лёгкие. Но Сома Кратка манила. Манила студёной последней водой, той водой, которая дотечёт до края света, где Сом никогда не бывал. Да он и счастья давно не испытывал.

На половине моста он встал над водой, посмотрел на камень в руке, подумал: что может чувствовать камень? а что если бы я не взял его? – подумал и осознал свой недуг.

Пришибленный, долго стоял ещё. Скрипел мосток.

Обида.

Лицо жены, когда она говорит: “Я проснулась, а он не дышит. Не дышит, понимаешь?”

Стук ложек и счастливые семейные голоса бобылёвцев, их дружный храп.

Обида.

Федька, который всегда побеждает, потому что любит жизнь: “Всё усы растишь да небо коптишь, молчаливая ты рыба!”

Обида.

Труды на хлеб, которых никто не замечает.

Обида.

Жизнь, которая проходит мимо.

Обида. Обида. Обида.

Он захлопнул за собой дверь мельницы и даже бог не ведает, что с ним там происходило. Только на закат вышел другой Сом, болезненно ведомый. Старик пошёл вдоль поля, но не поднялся в холм, а свернул в лес.

В лесу разное на ловца. И там не бывал Сом с допамятных времён. Его мысль одна стояла, тяжёлая, как стела, растущая сталагмитом, выкормленным капелью обиды.

Лесной замок втянул его и прикрыл за ним ворота.

Влажное зелёное чрево. Где мало света. Пространство отвергнутых сил. Здесь ждут гостей, однако не спешат прощаться. Пристанище леших, колдунов и проклятых детей.

Сом не боится. Самый страшный демон в нём. И Сом его сегодня хорошенько рассмотрел на дне реки. Так вот кого он каждый день кормил камнями. Вот в кого по-настоящему верил.

Сом понял всё. Тот демон – продолжатель леса и огня. Сом нужен, чтобы его питать. Пока жив демон – жив и Сом. Старик впервые услышал этот голос, голос тот, тот голос, что мешал ему в действительности быть собой. Теперь Сом вышел на свою охоту.

Сом шёл по дровяной тропе, она кончалась там, где начинался лесной тромб – густолиственная чаща, где живут разъевшиеся твари. Он вошёл, тогда солнце исчезло.

Он видел: столетних деревьев столбы; уродливые грибницы, разжившиеся человеческим страхом – никто не смел зайти сюда; тощих волков, издали смотрящих в дикий глаз старика; ядовитые ягоды и кости под ними; ложные тропы, проложенные голодными зверьми; болота, питающиеся плотью.

Он слышал: голоса птиц, ликующих и гибнущих; костлявый треск леса; немолчные шёпоты над собой; человеческое эхо, обречённое блуждать по лесу без хозяина; зыбкие потусторонние звуки тела; и на фоне лесной какофонии Сом услышал прекрасное девичье пение. Оно поразило старика, и он стал моложе вдвое, то есть самим собой.

Старик пошёл на голос; тот звал безутешно и в то же время без мольбы и страдания. Ветки били его по лицу, корни цепляли за ноги, только не ходи, кроны затмевали путь, стволы ложились под ноги гигантскими телами, только не ходи. Нет, Сом шёл.

Буквально через расстояние, ве́домое лишь одному лесу, помолодевший старик вышел к лесному озеру. Озеро лежало гладкое, ни ветерка, только мелкая рябь пробегала по нему. То голос прекрасной нимфеи ласкал его, бередил его, ублажал его.

Заслушался Сом, стоя через озеро, до конца забыл себя.

Она увидела его прямой взгляд, и манящая улыбка заиграла на её сладких устах. Медленно, под ритм подводной песни, он пошёл вдоль берега под лунным светом мимо распустившихся ночных цветов. Вблизи кожа нимфеи блестела чешуёй, волосы отливали в фуксию, а глаза сверкали сапфирами.

Когда песнь закончилась, мельник уже стоял над нею, самовитый и прямой. Нимфея заиграла взглядом, поднялась, коснулась шеи, засмеялась. Только подался к ней – прыгнула в воду. И хохотала громко, а потом звала к себе. Он подошёл к самому берегу, снял ватник, прочую одежду – необыкновенное тепло шло от лунного света – и вошёл в воду. Она ждала его. Обвила его станом и впилась губами.

Нимфея.

Кровь прилила ко всем членам. Сом проснулся. Настоящий Сом. Она пробудила его. Там, в омутной воде, молодой старик вошёл в неё и вспомнил. Нимфея кричала в голос. Он – постанывал от непривычного процесса, никогда не вызывавшего радости. Весь лес их слышал, ежи прятались в норы, а совы отворачивались. Вскипела вода в озере. Сом выдохнул в последний раз и обмяк – демон вышел из него. Сом посмотрел нимфее в глаза – и ужас пронзил его.

Он молча схватил её за шею и окунул в воду. Хватило жил рукам старика. Водная нимфея проиграла Сому.

Он спешно оделся и выбежал из чащи, не разбирая дороги. Сконфуженный лес легко выпустил его, ошалелого. Сом побежал греха, разрушенный до основания, не подлежащий восстановлению. Так быстро никогда ещё он не оказывался дома.

Жена заметила, но не спросила. Хоть жив и невредим. Решила, что завтра, как всегда – завтра, не сегодня, всё решит. Он скрывал нервы и дрожь. Но дыхание – зверь, которого сдержать не мог. Старик понимал, жена просто жалеет его. И потому его ещё больше колотило. Только звуки молитвы, полные мольбы о пощаде и страдания, успокоили его. Завтра он скажется ей, не сегодня, но завтра.

Жена шепнула спящему Сому «Утро вечера мудренее», когда ложилась.

А Сом не спал. Он бы хотел всё вернуть обратно, но уже не мог, и мирился с тем, что человек.