Все записи
23:51  /  20.10.16

103просмотра

День 354-ый

+T -
Поделиться:

Наперёд знал петел ничего.

Сегодня умерла собака. Вышла на дорогу и издохла.

Вчера тоже что-то случилось.

Сом открыл глаз в окно. Это слишком для одного человека – утра, гнилой осени, мертвецов, больше не тени.

Мир изменился, но пейзаж остался тот же. Мельник достиг той старости, когда перестаёшь изменяться и уже только ждёшь. Пища не разрушает тебя, не строит. Вода не питает тебя, твоя земля бесплодна, а чрево жены ­сухое. Эта больше не родит, никогда больше не родит.

Когда люди не продолжаются, а длятся: едят, пьют, занимают себя делом. Сом ощущал точки соприкосновения с жизнью, но не со временем. Время будет, а жизнь уже нет, та жизнь, которую Сом знал. Глаголы прошедшего времени, сегодня – немые сказуемые.

Сом откашливается и сплёвывает мокроту прямо на пол, затирает домашней подошвой. В них, и его дрянной ватник ляжет с ним. Вот результат чреватого сопряжения с миром вещей: видишь себя между смертью и землёй. Раскрыл дверь – дверь оскрипела крестность: это изба боком облокотилась о кривь. Сом косится, он неуклюж и всё больше похож на себя в детстве. Редкий случай. На детство Сома ничего не осталось похожего, кроме него самого.

Говори, не молчи, шум пустых веток, скорость ветра, позвоночник. Внутреннее ухо различало надвигающийся гул с-под живота, проходящий вдоль проводов ног – дрожь коленей, спазм суставов, рост волос. Даже внутри Девкина камня протекала неспешная жизнь. Теперь-то Сом понимает, что эта жизнь основательнее. Как бы долго Сом не лежал на дне жизни, нет, не пережить камня. Другое дело колодец. Сом внутрь: добрый человек привязал ему новый кадык. Это могла быть и жена. Старик представил момент, когда ведро падало в тьму воды глубину. Сколько вёдер лежит в той могиле? Земля растворяет, вода разбавляет.

Сом представляет: если бы о нём написали книгу, какая она была бы? Ему страшно представить собственную смерть, поэтому такой сцены в книге не будет. Еще ему сложно представить чрево матери, когда она рожала, и такой сцены в книге тоже не будет. Что ж тогда остаётся, когда будут вырезаны два главных момента? Нищета, тщета и скудость. Стоит ли писать такую книгу? Запечатлеть унижение, которое потом тысячелетия будет давить молчанием, если книгу не прочтут, и молчанием, если книгу прочтут. Наверно, стоит: просто, чтобы запечатлеть это молчание. Запечатлеть, как человек опускает руки: раз за разом. Нет, книгу о жизни Сома никто не сможет прочесть от и до, потому что, даже если и прочтёт, то забудет, как забыл сам Сом: не случайно.

Бывает люди отвергают память, бывает, она отвергает нас.

Вороны разлетелись. Перед ним на дороге лежала мёртвая собака. Вот, значит, какая ты. Сом нагнулся, погладил: жизнь уже проследовала за смертью.

В прогоне меж Темновым домом и домом Кривых стонала тишина. Сом посмотрел на Темнов дом, дом Темновых, оставленный, и представил его нутро. Днём в жёлтом, ночью в серебре, безжизненный. Пустота открывает дверцы. Голодает паук. Грустный домовой сидит перед грязной чашкой на сколотом блюдце. Может, зайти? А почему бы и нет?

Сом утыкается подмышкой в забор, открывает калитку изнутри. Её так и закрыли хозяева: не от воров – от ветра. Он проходит по заросшей тропинке, на всём лежит северное увядание, зарёванные цветы. Крыльцо покосившееся, как всё прожившее Россию. Сом поднимается, кладёт на ручку ладонь и замечает замок. И всё равно дёргает. Сом не знает, что ключ выкинут вон в те кусты. Он спускается с крыльца и пробует зайти через сени. Двери открыты, но вонь не пускает надёжней собаки. Сом пробегает сквозь неё и открывает дверь. Теперь он внутри.

Здесь ничего нет, остаток жизнь истлел и выцвел: нельзя сказать и в какой цвет был выкрашен дощатый пол зажиточного дома. Целая семья вырезалась и ушла искать лучшей жизни. Почему Сом ещё здесь?

Из Бобылёвки можно уйти двумя путями: посредством дороги и посредством смерти. «Опять об этом! Хватит уже о смерти, прерывает он. И так достаточно…» Он осматривал мебель, трогал брошенную печь и мох затыканный меж брёвен; что-то казалось ему здесь очень знакомым. Он даже, кажется знал историю бега, но не вспоминал. Кто знает, от чего нас оберегает собственная память?

Но рассвет. Пора идти.

Через вонь – по тропинке – закрыл за собой калитку и вниз к реке, скоро-скоро, никто не живёт на конце. Дома в деревнях отнимаются с концов.

Текла Кратка. Дни уже непрежние, по себе сами. Сом не мог понять: это он просыпается или мир всегда был таким: звал, двигался, происходил? Он бросает камень на дно реки, в иловое жерло, и уходит молча. Демон следит за ним, он помнит.

Сом видит: Федька, косой мальчик. Однако не прожить ему обычного разговора, не пройти мимо, откупившись коркой, он должен сегодня узнать кое-что, и не ему решать, никому, что:

– Сом, возьми меня с собой! – Сразу молит Федька на мельницу. Старик не знает, вроде было, а и чего ему? Федька брови клином, жалкенький. – Я расскажу тебе, хочешь?

Конечно, хочет Сом, но и не хочет. Что ему это знанье? Даже если Федька расскажет Сому про него же самого – пусть Федька ворожей ­– и тогда Сому не нужна эта правда.

– А и пусть. – Неожиданно для себя говорит Сом и тащится в холм. «Если не отстанет, решает он, то и на мельницу пущу. Но не сегодня». Федька смотрит на старого мельника и делает как он: шаги делает, руками в стороны, делает как он дыхание навздошным, и правда ­– легче спускаться на таком дыхании. Он провожает до мельницы, но внутрь Сом не пускает, и мальчик решает попробовать завтра.

А завтра наступает где-то с этим закатом, но на той стороне света, верно знал Сом, нет ничего, что сделало бы его хоть чуточку счастливым. А может, и вовсе не было ничего. И он поспешил домой, дальше от потусторонней пустоты, своя роднее.

Труп собаки добрый человек убрал с дороги, потому Сом забыл о ней, как и о том, что был сегодня в одном прогонном доме. Он очень устал, но не от работы, а от того, что не мог собрать воедино события последних дней. Убийство птиц казалось ему каким-то далёким. Кажется, никого он и не убивал. А соитие с нимфеей даже не вспомнилось, когда он смотрел на густые верхушки леса. «Что ещё произошло за последние недели? Тихон. Да… Тихон. Надо у жены спросить, что говорят про Тихона».

У дома он берёт камень из груды, а свою уличную тень оставляет у порога. Завтра с утра он опять вернётся к ней. Озабоченная жизнью жена кормит его и не ждёт вопросов:

– Тихона помнишь?

– Какого?

– Ну, пьяница с того конца.

­– Ох! Нашёл кого вспомнить!

– Помнишь?

– Ну, помню.

– Что говорят-то?

– А что?

– Ну… повесился он вчера-то.

– Где?

– Здесь. На липе на средней. Ты что – не знаешь?

– Господи святы. – Перекрестилась старуха. – Что же это делается…

– Я думал, все уж говорят.

– Ты здоров ли? Я уж и не знаю. Не могу молчать-то, не могу-у.

– Ты чего? – Оторвался он от пустой тарелки.

– Тихон-то умер прошлого года как. Осенью прошлой.

– Как?..

– Да вот так.

Сом вспомнил. А лучше бы не. Кто знает, от чего нас оберегает собственная память?

– Ах, да-да… это я что-то. – Начал он было, но как оправдаешься? – Уработался. Пойму спать.

Жена и так себе места не находила, но теперь…

И вот… и вот… и вот она только сказала ему:

– Утро вечера мудренее.