Все записи
06:03  /  22.01.16

7606просмотров

Ни за что, доктор Джи! (Байки американского врача)

+T -
Поделиться:

У меня обе руки левые. Все это знают. Первым понял это мой папа. Когда я что-нибудь рассыпала или роняла, он гладил меня по голове и называл огородницей. Почему именно огородницей, я так и не узнала, о чем жалею до сих пор.

В юности я пошла на курсы кройки и шитья. Пока изучалась теория, я была на высоте, но когда надо было сшить два кусочка ткани или проложить ровный шов — вот тут-то все сразу становилось ясно. Папа смотрел на мои мучения и прозорливо советовал:

— Олечка, учись зарабатывать деньги. А шьют для тебя пусть другие.

На протяжении жизни на меня время от времени нападали приступы рукотворчества. Я последовательно пыталась научиться вязать, вышивать и рисовать. Попытки кончались раздачей ниток, крючков, красок и прочего инвентаря желающим, а я возвращалась к умственному труду.

Последний всплеск ручного зуда произошел года три назад, когда я вдруг принялась делать кукол. Пожалуй, из всех моих рукодельных увлечений это было самое удачное. Причин было две. Во-первых, помогало богатое воображение, а кривой шов или неровные складки можно было всегда скрыть пуговкой или ленточкой. Во-вторых, в тот период в нашей жизни произошла некая драма, и куклы как-то помогли мне справиться с ней. Во всяком случае, я сделала дюжины две кукол, раздарила их друзьям и сослуживцам, и все остались довольны.

Но случались у меня и моменты побед. Обычно они происходили под влиянием чувств, которые для меня являются сакральными. Это любовь, чувство долга и страх.

Об одном таком случае я и хочу рассказать.

 

В канун Рождества 1993 года я, резидент-педиатр второго года, приняла ночное дежурство в отделении детской интенсивной терапии и реанимации.

Ночная смена — с 7 вечера до 7 утра. Я надеялась на спокойную ночь. На одной койке лежал астматик, которого вывели из приступа еще с утра, и завтра должны были переводить в общее отделение. Рядом, на узенькой кушетке спала его мама. На другой койке — трехлетняя девочка со СПИДом. Она поступила с сепсисом, и здесь тоже все было под контролем — инфекционист смотрел, тесты сделаны, антибиотики капают, главное — следить, чтобы не вылетели внутривенные линии, а если вылетят, поставить новые. Рядом  с ней никого нет: ее мать уже умерла.

Остальные кровати пусты, застелены чистым бельем, и рядом с каждой журавлями высятся стояки для мешков с физраствором и лекарствами. Они ждут...

И тут нам сообщают, что к нам поступает двойное авто — автомобильная катастрофа, два пациента. Сейчас наше авто в операционных. Налаженный механизм срабатывает быстро: одна медсестра принимает рапорт, другая звонит резиденту-супервайзеру — сегодня это резидентка третьего года Кэйт. Я звоню заведующему. Он поднимает трубку и, не слушая меня, говорит:

— Уже знаю, сейчас буду.

Через 20 минут он влетает в отделение, срывая на ходу пальто.

Доктор Джиордано, сокращенно доктор Джи — царь и бог детской интенсивной терапии. А также деспот и самодур. Резиденты боятся его до коликов. Его самодурство проявляется весьма своеобразно — некоторых резидентов он не пускает на порог своего отделения. Он сначала присматривается, а потом выносит вердикт — этот доктор дальнейший цикл интенсивной терапии у нас проходить не будет. Как он уговорил директора программы согласиться на такое, уму непостижимо. Забракованные резиденты проходят цикл детской интенсивной терапии в другой больнице, до которой надо добираться минут 40 на машине. Там отделение гораздо больше, и постоянно присутствует старший врач, attending. А у нас отделение маленькое, 6 коек и доктор Джи у нас один. Он дежурит круглые сутки, семь дней в неделю, живет близко. Ему прощают всё его самодурство, потому что он может вытащить больного с того света. Он не только знает свое дело, он его чувствует.

Мы ждем.

Вообще-то это не двойное авто, а тройное. За рулем была мать. Сейчас она во взрослой реанимации, и как это ни грустно, ей лучше бы подольше оставаться без сознания: пробуждение будет ужасным. Два её сына были пассажирами. Младшего — он был не пристегнут — выбросило из машины. 

Старшего мальчика, тринадцати лет, привозят к нам первым. Его кровать катят сестра и анестезиолог, а рядом шествует ортопед. Правая нога мальчика  подвешена на каких-то сложных кронштейнах, ее буквально собрали из осколков. Ему здорово повезло — он будет жить.

А вот его восьмилетний брат... Его привозят позже, из другой операционной, и сопровождает эту команду нейрохирург. Перелом основания черепа, эпидуральная гематома, отёк мозга. Трубки и провода торчат из него во все стороны. Пока сестры и анестезиолог устраивают его, подсоединяют к аппарату искусственного дыхания и мониторам, нейрохирург что-то тихо говорит доктору Джи. Я просматриваю отчет операции. Вскоре команды покидают нас, увозя одну кровать: старший остается на своей, ортопедической. Медсестра шепотом успокаивает проснувшуюся маму астматика и задергивает вокруг их секции плотную занавеску.

Доктор Джи кружит рядом с новенькими, словно исполняя какой-то странный танец — подойдет то к одному мальчику, то к другому. Здесь подкрутит какое-то колесико, тут подрегулирует монитор, там заглянет под краешек повязки. Приподнимет веко, легонько потянет за интубационную трубку, передвинет на сантиметр пластырь. В общем, колдует.

Я начинаю записывать истории болезни, а Кэйт проверяет приказы.

Так проходит около часа, и тут у старшего мальчика звучит аларм — звонок тревоги. Доктор Джи не реагирует — он знает звуки своего отделения как любимую песню.

Мы с Кэйт подходим к кровати.

— Ага, говорит она, — вылетела артериальная линия. Поставим новую. Ты уже ставила?

Каждый резидент должен освоить определенные навыки. У меня есть маленькая тетрадка, где я записываю процедуры, которые делаю. У меня все в порядке с забором крови, внутривенными линиями (включая новорожденных), катетеризацией мочевого пузыря (включая мальчиков), спинальными пункциями. Я даже — о ужас! — два раза делала обрезание! Напротив каждой записи — дата и подпись супервайзера, резидента третьего года. Но артериальной линии я еще не делала.

Артериальная линия — дело тонкое. В буквальном смысле. Иголка со специальным тонким катетером вводится в артерию — обычно бедренную или лучевую. Катетер будет соединен с монитором, и мы постоянно будем знать, какое у пациента давление и газовый состав крови. Такие линии стоят у всех критических больных.

Медсестра быстро приносит нам стандартный набор для артериальной катетеризции, соответствующий весу больного, и два стерильных комплекта обмундирования, в которые мы и облачаемся. Доктор Джи усаживается за компьютер, чтобы нам не мешать.

Кэйт показывает мне тонкости — секреты мастерства.

— Угол чуть-чуть поменьше, чувствуешь, как пульсирует артерия? Чуть-чуть медиальней, давай! Я прокалываю кожу и продвигаю иглу  вперед. Я много раз видела, как это делают другие.

Дальше, — говорит Кэйт. — Пройди 3 миллиметра вперед и миллиметр в сторону.

И тут снова звучит аларм. Теперь это совсем другой звук, потому что доктор Джи, который только что подрёмывал у компьютера, уже у постели второго мальчика. Кэйт тоже улетучивается мгновенно, и две свободные медсестры — все они там, вокруг младшего из мальчиков. У него остановка сердца.

А я остаюсь наедине со своей артериальной линией. Правда, со мной третья медсестра, но медсестры артериальные линии не ставят — процедура сугубо врачебная. Мгновенно облившись холодным потом, я чуть-чуть продвигаю иглу вперед. Никакого эффекта. Еще вперед — на миллиметр. Если пройти чересчур далеко — проткнешь артерию и будет кровотечение. Если слишком много попусту елозить иголкой вокруг, с артерией может случиться вазоспазм. И в том, и в другом случае эта артерия для линии служить не сможет несколько дней.

Хорошо, что больной без сознания, мелькает у меня кощунственная мысль. Я могу вынуть иглу, прижать артерию и попробовать другую, когда Кэйт освободится и сможет мне помочь. Но я почему-то этого не делаю. Еще миллиметр и еще.

— Уменьши наклон, шепотом говорит мне медсестра.

Еще миллиметр, и в трубочке появляется долгожданная алая пульсирующая капля. Медсестра быстро оттесняет меня и начинает фиксировать линию специальными пластырями. Потом она соединит её с монитором. А я на ватных ногах добираюсь до ближайшего стула. Через некоторое время на соседний стул плюхается Кэйт. Лицо у нее зеленое. Доктор Джи остается у постели младшего и оттуда смотрит на нас. Он, конечно, все видел.

Через некоторое время кризис ликвидирован. Сердце снова бьется, а моя линия стоит и считывает давление.

Доктор Джи приподнимает какие-то марлечки и говорит:

— Смотрите-ка, здесь надо положить еще пару швов. Ольга, иди-ка сюда, давай на пару, я на плече, а ты на ноге. Некоторое время мы молча работаем.

К тому моменту, как доктор Джи все закончил, я успеваю наложить всего два стежка.

— Ты молодец, Ольга, — говорит доктор Джи неожиданно. — Только не ходи в хирурги.

— Ни за что, доктор Джи! — отвечаю я, и крепко завязываю свой неровный узелок.

***

Постскриптум. Для желающих узнать дальнейшую судьбу героев.

Старший мальчик поправился и ушел из нашей больницы на костылях — в реабилитацию, долечивать ногу. Младший мальчик умер. Вернее, умер его мозг. Через два дня мы делали ему протокол мозговой смерти — систему тестов, чтобы подтвердить смерть мозга. Его мать согласилась на донорство органов, и его почки и сердце ушли другим детям.

Кэйт училась еще три года и стала неонатологом.

Я поставила еще две артериальные линии и получила свой зачет.

А вот сама я супервайзером в педиатрической резидентуре так и не стала. За "хорошее поведение" и предыдущий опыт работы мне списали один год — зачли трехгодичную резидентуру за два года. Так что в конце второго года я смогла перейти в следующую резидентуру — по детской неврологии.

Потом я приходила в отделение детской интенсивной терапии делать неврологические консультации. Когда в отделении было спокойно, доктор Джи показывал на меня новобранцам и объяснял:

— Это Ольга. Она была моей лучшей резиденткой. Я так хотел, чтобы она пошла в хирургию, а она предпочла неврологию. Может, передумаешь? — и подмигивал мне. 

— Ни за что, доктор Джи! — серьезно отвечала я.