Интересный у меня сегодня был день. На приеме были практически одни папы. То есть, конечно, на приеме были дети, но привели их папы. Все-таки обычно приводят мамы, иногда родители приходят вдвоем. Для того, чтобы на прием к неврологу ребенка привел папа, обычно бывает какая-нибудь причина, хоть самая простая – например когда мама болеет или работает. А иногда мамы просто нет.

Вообще-то я больше люблю общаться с мамами. Я их лучше понимаю. Я очень хорошо знаю, что ощущает мама, когда ребенок серьезно болеет. С мамами у меня всё в порядке. А вот пап мне понять труднее. Ведь они должны все по-другому ощущать. Как сказал Жванецкий – "А интересно, что они чувствуют?"

Я отношусь к папам своих больных с большим пиететом, а некоторых даже коллекционирую. Они, разумеется, об этом не знают.

Правда, первый папа занял место в моей коллекции против моей воли. Но забыть его я, конечно, не могу. Я только что начала свой первый цикл в педиатрическом отделении резидентом первого года (он же интерн).

Среди других пациентов мне достался семимесячный малыш с shaken baby syndrome – (по-русски СДС, синдром детского сотрясения). Это в полном смысле слова рукотворная болезнь. Она возникает, когда малыша трясут, и его головка болтается на слабой шейке. Внешне вроде ничего не видно, а в мозгу и глазах возникают кровоизлияния, многие дети умирают, а оставшиеся, как правило, превращаются в глубоких инвалидов.

Моего пациента только что перевели из реанимации, где его выводили из комы. Возле него постоянно сидел папа. Поговаривали, что у мамы был нервный срыв и она госпитализирована в психиатрию.

Папа был скандальный, все время что-то требовал, буквально хватал медсестер за руки, когда они меняли подгузник, настаивал, чтобы кровь ребенку брал чуть ли не завотделением, и вообще вел себя неадекватно. Все списывали это на душевное состояние горюющего родителя. А потом вдруг пришли полицейские, на глазах у всех надели на горюющего папу наручники и увели с собой. Следствие доказало, что это он потряс ребенка, пока мама была на работе. Наверное, спать мешал.

В противовес ему в моей коллекции есть один foster father. Foster parents – это нечто похожее на приемных родителей, но не совсем.

Есть в США такая система – Foster Care. Если ребенок по любой причине удален из семьи или потерял ее, он попадает под юрисдикцию штата, а живет в приемной семье, куда его штат и помещает. Детских домов у нас нет. Приемная семья должна соответствовать определенным требованиям, ей за это платят деньги, как за любую работу, ее проверяют. Дети живут там, пока не решится их судьба – возврат родителю, родственнику, усыновление/удочерение, переход в другую приемную семью. Часто эти приемные семьи усыновляют и удочеряют своих воспитанников. Дети в таких семьях необязательно здоровы, бывают очень и очень больные. Тогда к приемным родителям предъявляют повышенные требования.

Итак, тот приемный папа. Он ухаживал как раз за таким мальчиком, жертвой синдрома детского сотрясения. Ситуация оказалась с точностью до наоборот. Надо было видеть, как этот приемный папа возился с двухгодовалым малышом, жертвой жестокости и невежества другого мужчины.

У меня ребенок наблюдался с тяжелой посттравматической эпилепсией, последствием внутричерепного кровоизлияния. Он был слеп, а в животе у него стояла гастростомическая трубка, так как есть сам он не мог. Папа освоил все процедуры, разобрался во всех лекарствах, и, самое главное, сумел дать малышу почувствовать, что тот любим и в безопасности. Потом эта семья переехала в другой штат, и я потеряла их из виду.

Следующие два папы, про которых я хочу рассказать, явились на прием с усыновленным мальчиком. Папы сразу сказали, что перешли от другого детского невролога ко мне так как "он не одобрял нашего образа жизни". Я тогда работала в настоящей американской провинции. Папы были белые профессионалы, а мальчик – черный. Я его лечила от СДВГ. Помимо этого он страдал от последствий внутриутробного действия наркотиков и заброшенности (neglect) в первые годы жизни. В то время я как раз размышляла на тему правильно ли отдавать гомосексуальным парам детей для усыновления. Моя юная либеральная дочь Надя не раз стыдила меня за косность и узость мышления. Встреча с этими папами разрешила мои сомнения раз и навсегда. Черному ребенку с задержкой развития оказалось очень хорошо с двумя белыми папами. А у своей биологической мамы он бы скорее всего умер.

Еще в моей коллекции есть совершенно фантастический папа, который был моим коллегой и близким приятелем. Он тоже был поклонником однополой любви, но дети у него были свои. Он хотел своих собственных детей и получил их. Он был прекрасный детский врач, специалист в своей  области, очень хорошо зарабатывал, потратил свои деньги на суррогатных мам и донорские яйцеклетки и растил своих троих детей – сына одиннадцати лет и пятилетних мальчишек-близнецов. Он вечно бежал то на родительское собрание, то забирать кого-нибудь из школы, то на спортивное мероприятие. При этом работал он много, дежурил, ходил ночью в приемный покой (ER), если требовалось. Он не скрывал своей истории, но если у него и был кто-то на стороне, ни дети, ни сослуживцы об этом не знали. При этом даже в нашей толерантной стране и в нашем либеральном штате он сталкивался и с недоумением, и с недоброжелательностью. Конечно, никто ничего не говорил – за это у нас здорово наказать могут – но человек ведь чувствует, для этого слова не нужны. Мальчишки у него были замечательные, я их несколько раз видела.

Или вот такая зарисовка из моей коллекции. Представьте себе отделение неонатальный реанимации и интенсивной терапии – шуршат респираторы, попискивают капельницы, светятся синие лампы фототерапии.

Папе, у которого 10 часов назад родился 25-недельный младенец весом в 650 грамм, и который в первый раз к нему допущен, представляется следующее зрелище: на подогретом столике под лампами лежит крошечный комочек, из него торчат трубки, трубочки и провода, а вокруг масса приборов устрашающего вида. Есть от чего слететь с катушек. Папа хватает за грудки резидента и со слезами кричит: "Но вы можете, вы можете гарантировать, что с ней все будет в порядке?" И не замечая того, слегка его душит.

Полузадушенный резидент, простоявший над этим ребенком всю ночь, и от усталости утративший чувство профессиональной сдержанности, отрывает от себя папины руки и тоже кричит: "Сэр, с гарантией вы можете купить холодильник, а детей с гарантией не бывает!"

Сегодня моя коллекция пополнилась еще одним папой. Обыкновенный с виду мужик лет тридцати пяти, латиноамериканец, на вид работяга, привёл восьмилетнего мальчика с жалобами на проблемы с учебой и поведением. "У меня совсем нет времени ходить в школу, но вот учителя просили передать вам бумаги".

"Ишь ты, времени у него нет", – подумала я, забирая бумаги, и тут же прикусила свой мысленный язык. И правильно, потому что быстро выяснилось, что папа вдовец. Жена умерла два года назад от рака, до этого ещё два года тяжело болела и лежала преимущественно дома. Она оставила папе двоих ребят – моего пациента и его брата, который был старше на три года.

– Понимаете, доктор, – объяснил папа, – я бы сам хотел во всем разобраться, но пока их накормлю, сделаю с ними уроки, приготовлю на завтра одежду и ланч, школа уже закрыта.

– А скажите, осторожно спросила я, – кроме вас троих, в доме кто-нибудь ещё живёт, помогает вам? Я-то, конечно имела в виду подругу, невесту или на худой конец бабушку.

– Да, – ответил папа, – ещё двое парней, 20 и 21 года. Они помогают, конечно, но они тоже очень заняты – работают, учатся.

– Какие у вас взрослые дети! – удивилась я.

– Это старшие дети моей жены от первого брака,– пояснил папа. – Мы живём вместе. Нам так лучше.

Дальше мы разговаривали только о проблемах пациента. Я осмотрела ребёнка, направила его к психологу, дала папе вопросники для учителей, и мы договорились встретиться через месяц. Они уже давно ушли а я все возвращалась мыслями к этим пятерым – мужчинам и мальчикам. Я почти что уверена, что не только любовь к покойной матери удерживает их вместе.

Есть в психологии так называемая Модель психики человека, ещё именуемая Теорией Разума или Теорией Сознания (Theory of Mind). Она предполагает, что мы можем представить себе мысли, чувства и устремление других людей. Разумеется, только теоретически – ведь ни у кого нет прямого доступа в психику другого. Мне очень нравится эта теория – скорее инстинктивно, разобраться в ней образования не хватает. Я всегда пытаюсь приложить её к другим носителям разума (а иногда даже к неносителям). Но с папами у меня получается плохо. Ведь я не только должна понять чувства другого человека, но и переступить границы своего пола! Нет, конечно, базовые моменты – любовь, ненависть, страх, – я понимаю. Но нюансы, нюансы! Ведь у них, у мужчин, все по-другому – и голод по-другому, и боль, и секс. И любовь к детям, наверное, тоже по-другому. В общем, это меня сейчас очень интересует.

Я собираю коллекцию пап лет двадцать. Придётся ещё лет двадцать пособирать, потом классифицировать, а там, глядишь, и гипотезу состряпаю.

Если, конечно, меня кто-нибудь не опередит.