Надечка была ребёнком желанным, истинное дитя счастливой любви. Мы её очень ждали.

В ожидании младенца на старый, ещё бабушкин комодик Юра пристроил деревянную чертежную доску, и получился шикарный пеленальный столик. Этот комодик был уже наполнен прокипяченными и проглаженными пеленками, а также марлевыми подгузниками, распашонками, пинетками и разными прочими сокровищами. Особое место занимали фантастической красоты крошечные комбинезончики на кнопочках, присланные братом Аликом из Америки – фиолетовые, желтенькие, оранжевые. Я ходила большая, довольная и озабоченная. Озабочена я была, в частности, тем, что у нас не было маленькой зимней шапочки. В магазинах таких размеров не бывало, и я заказала, чтобы мне связали её на работе.

В шкафу уже месяц как жили два больших мешка – один, чтобы забирать из роддома ребёнка, а другой – для будущей мамочки.

Ау, женщины, которым пришлось рожать в России в те времена, да в зимнее время – вы, конечно, никогда не забудете этот список – распашонка тонкая, распашонка байковая, подгузник, тонкая пеленка, байковая пеленка, байковое одеяло, шерстяное одеяло, ватное одеяло с пододеяльником, капроновые ленты для завязывания. И конечно, чепчик и шерстяная шапочка.

В общем, мы с Юрой игнорировали предрассудки и готовились вовсю. Знали, что потом мало не покажется. Везде лежали списки – что надо ещё постирать, почистить и прикупить. Но тут в дело вмешалась Надя.

То есть мы тогда ещё не знали, что это Надя, но ее характер проявился уже в тот момент. Она приняла решение появиться на свет недели на две раньше запланированного родителями срока. Вечером у меня отошли воды и мы засобирались в роддом.

– Юра, кого ты все-таки больше хочешь, мальчика или девочку? – спросила я. Мы много раз это обсуждали, и у нас было приготовлено два имени – Андрей (в честь Андрея Дмитриевича Сахарова), если родится мальчик, и Надежда, если это будет девочка.

– Мне все равно, – ответил Юра. Вид у него был довольно бледный. – Ты, главное, сама возвращайся. Видимо, к моим родам он оказался все-таки не готов.

– Юра, у тебя ещё очень много дел. Вот здесь списки. И не забудь забрать с моей работы зимнюю шапочку, постирать её и положить в пакет. Я давала Юре ещё какие-то наставления, но думаю, он меня не слышал.

Папа отвёз нас в роддом и Юра пошёл меня сдавать. Я попадала в заведение, именуемое роддом, второй раз, и у меня был приличный жизненный опыт, но ничего не могло подготовить человека к роддому того времени. Схватки только начинались, и на ночь я оказалась во власти нянечек и медсестёр. Юре было приказано ждать за дверью, пока я облачалась в казённое – линялый серый халат в подтеках йода и стоптанные тапки. Все это, правда, было продезинфицировано. Обратно к нему меня не выпустили, а ему просто отдали узел с одеждой. Из личных вещей у меня оставались одни очки. Нянечка в приемном покое величественно указала мне на дверь.

– Иди туда.

За дверью оказался сортир.

– Садись.

– Но я не ...

– Садись! – рявкнула нянечка, и я испуганно села.

– Покажи, как ты будешь спускать воду!

Мне показалось, что я ослышалась, и я вопросительно уставилась на нянечку.

– Ну что ты такая бестолковая! Покажи, как спустить воду.

– Я недоуменно потянула за цепочку, и после этого нянечка, убедившись в моей минимальной цивилизованности, оставила меня в покое. Я так и не поняла, это нянечка была с приветом, или у них был такой порядок приёма рожениц.

Потом меня посмотрела акушерка, сказала, что раньше утра ребёнок не родится и отправила в предродовую.

Ночь я провела в предродовой. Молоденькая сестричка подходила к двери палаты, смотрела, как я корчусь от боли и уходила обратно. Два раза она слушала сердцебиение ребёнка и кивнув – мол, все в порядке, удалялась. За всю ночь она не сказала мне ни слова. Рано утром появилась акушерка, заглянула, куда положено и удивилась:

– Ого, иди-ка ты в родилку! И я, теряя тапочки и держась одной рукой за стенку, а другой поддерживая живот, поплелась в родилку. Пешком.

Надечка родилась утром. По сравнению с упитанной и розовой старшей сестрой в момент ее рождения, она выглядела крошечной и зелененькой. Но она вопила так звонко и так возмущённо, что у меня сразу отлегло от сердца.

Роддом тех времен – унижение, ужас, а для молоденьких первородящих – огромный шок. Хочется надеяться, что сейчас это не так.

Пусть кто-нибудь другой подробно опишет кошмарные детали московского роддомовского быта восьмидесятых, эти палаты на десять человек с двумя умывальниками, холодные туалеты, несъедобную пищу, один на всех холодильник в коридоре, где надо было держать принесенную родными снедь. По утрам в палату въезжала тележка с бадьями йодного раствора и марганцовки и кулями марли, и нас будил громкий клич: "Женщины, подмываться!"

После завтрака приносили на кормление детей. И тогда наступало Счастье. Правда, в первый раз мне Надечку долго не отдавали. Девочка получилась беленькая и сероглазая, а я была чёрная как галка. Бдительная медсестра долго сверяла бирки на наших руках и ногах, и на общение у нас осталось только 10 минут, так как всех привозили и увозили строго по расписанию. Родных, разумеется, в роддом не пускали. Один раз мне удалось увидеть своих в окошке. Сияющий Юра и весёлая Катька, которая подпрыгивала, протягивая вверх руки, словно хотела взлететь ко мне на третий этаж.

Дома Юра активно продолжал толкать процесс. Он стирал занавески, пылесосил, обустраивал балкон, умудряясь при этом ходить на работу и иногда забегать ко мне. Мама приходила каждый день.

В те времена неосложненные роды держали в роддоме пять дней.

На третий день я заметила, что у Надечки слегка покраснел один глазик, и показала на это медсестре.

– Ерунда, – отмахнулась медсестра, – пройдёт.

На следующий день глазик чуть-чуть припух.

– Покажите её педиатру, – потребовала я. Медсестра смерила меня взглядом типа "ты кто такая, чтобы мне указывать?"

И правда, кого она видела перед собой? Усталую бабу с немытой головой, в заляпанной рубашке и немыслимом больничном халате. Вечером у меня слегка поднялась температура. Гинеколог на вечернем обходе осмотрела меня и сказала:

– Ничего, это прибывает молоко. Мы готовим вас на выписку.

Утром я взглянула на Надин глаз и у меня упало сердце. Глаз заплыл и не открывался.  А скоро явился педиатр – и с плохой новостью. Я совершенно не помню, как выглядел врач, и даже не помню, мужчина это был или женщина. Наверное, весь мой наличный разум был сосредоточен на Надином глазе и на битве, которую мне нужно было во что бы то ни стало выиграть.

– У вашего ребёнка конъюнктивит, –  важно сказал врач. Гнойный. Это очень опасно.

Ещё бы мне не знать, что и где опасно, мелькнуло у меня. У моей троюродной сестры два месяца назад погиб новорождённый – от пупочного сепсиса. Инфекцию занесли в роддоме.

– Меня сегодня должны выписать, – ответила  я. Мы будем лечиться дома.

– Нет, ребёнка выписывать нельзя, мы будем ей колоть антибиотик.

– Послушайте, коллега, – попыталась я удержаться на тропе мира. – Я детский врач, а моя мама – офтальмолог. Мы вылечим этот глаз дома.

– Об этом не может быть и речи! Вот и у вас температура, а у ребёнка может быть сепсис!

Я поняла, что на тропе мира мне удержаться не удастся.

– Здесь роддом а не тюрьма. Или вы нас выписываете, или я ухожу сама – вот как есть, в халате и тапочках, и уношу своего ребёнка. Сейчас я позвоню мужу, чтобы он за мной приехал. А ещё я позвоню знакомым иностранным корреспондентам, чтобы они приехали и засняли, как у нас заботятся о женщине с ребёнком.  

Здесь я, конечно, блефовала. Иностранный корреспондент в то время у меня был только один. Но уроки брата Алика не прошли даром. Чем больше огласки, тем лучше для процесса. Тем более, что выйти на улицу в начале декабря в больничном халате я была вполне готова.

На меня махнули рукой и выписали. Даже почему-то расписки не взяли. Когда нянечка заворачивала Надю в одеяла, она возмущённо спросила:

– А где же у вас шапочка? – И бормоча что-то неодобрительное под нос, ловко завернула Надину головку в край байкового одеяльца.

И мы с победой вернулись домой.

Надин глаз мы с мамой вылечили каплями и промываниями за пять дней.

А потом наступили наши будни, придавленные немыслимой тяжестью быта и украшенные ощущением чуда, состоявшего в том, что все мы наконец встретились. Но это, как говорится, уже совсем другая история.