Все записи
03:39  /  22.06.16

46295просмотров

Болезнь Канавана. Байка американского врача, написанная в День отцов 19 июня 2016 года.

+T -
Поделиться:

Каждому доктору со стажем время от времени попадаются больные с редкими болезнями. Такими, что один раз увидишь – никогда не забудешь. Но дело-то в том, что если ты практикующий врач широкого профиля, то и попадаются они не более одного раза в жизни. Я вот, например, детский невролог широкого профиля, ну ещё с особым интересом и дополнительной квалификацией в области аутизма. Все состояния распространённые. Редкими болезнями сама не занимаюсь, а отправляю таких пациентов в соответствующие крупные и известные университетские центры, у которых есть специальные условия  для обследования и лечения редких заболеваний.

Но однажды случилась со мной необыкновенная история – я оказалась участником фантастического исследования по лечению болезни Канавана (Canavan's  disease). Лечение происходило генно-инженерным методом. Об этом я и хочу об этом здесь рассказать.

В начале 2000-х годов  в университетский госпиталь, где я тогда трудилась, пришла работать доктор Паола Леоне, ведущий мировой специалист и исследователь болезни Канавана. Она не просто пришла, но и привела готовую команду генетиков, вирусологов, статистиков, принесла с собой большущий грант от NIH (Национальный Институт Здоровья) и, самое главное, свои идеи, как лечить болезнь Канавана. Но у неё в команде не было детского невролога. Она поговорила со всеми наличествующими детскими неврологами и выбрала меня. Не последнюю роль в этом сыграла трехмерная бумажная модель ДНК, висевшая у меня над столом, и фотография той же ДНК с торца, сделанная рентгеновским способом, с дарственной надписью: "Доктору Гольдфарбу с уважением от M.H. F. Wilkins".

Доктор Гольдфарб был, разумеется, мой папа, а М. Уилкинс – лауреат Нобелевской премии, биофизик и молекулярный биолог, исследователь  структуры ДНК.

Только годы спустя я поняла, как мне повезло. А тогда я подумала: проект интересный, люди хорошие – почему бы не поучаствовать.

До этого я не видела ни одного больного с болезнью Канавана. Это редкая генетическая болезнь, лейкодистрофия. И называть её было бы более правильно "болезнь доктора Канаван". Потому что впервые патологические изменения в мозгу описала в 1931 году женщина – американский врач-патолог Миртель Мэй Канаван. Но так уж в русской медицинской литературе повелось.

Ген болезни Канавана – рецессивный, родители являются здоровыми носителями. Для того, чтобы возникла болезнь, нужно, чтобы встретились два таких гена – от папы и от мамы. Этот ген наиболее распространён среди евреев ашкеназского происхождения. В этой популяции, его, как говорят генетики, носит примерно один человек из пятидесяти. А болезнь возникает с частотой один случай на, примерно, от шести с половиной до тринадцати тысяч новорождённых.

Ген кодирует (несет информацию) фермент аспартоацилазу, которая расщепляет N-ацетил-аспарагиновую кислоту, NAA. Нарушен ген – нет аспартоацилазы, накапливается NAA. Эта самая NAA действует на мозг самым ужасным  образом, поражая миелин и разрушая мозговую ткань. Говоря простыми словами, мозг постепенно начинает напоминать губку (одно из старых названий – спонгиозная, то есть губчатая дегенерация). Болезнь обычно начинает проявляться примерно в возрасте три месяца. Наступает задержка и затем регресс в развитии, снижается тонус мышц, развиваются насильственные движения и позы тела, судороги, чрезмерно растёт голова, утрачивается функция глотания и зрение. В конце концов возникает тяжелейшая картина обездвиженных, ничего не понимающих, практически слепых детей. Смерть обычно наступает до 10-летнего возраста. Лечения нет.

Вот такую болезнь генетик доктор Леоне решила попробовать лечить при помощи генно-инженерных методов, точнее используя ГМО, генно модифицированный организм.

Задача была каким-то образом внедрить в мозг больного здоровый ген, чтобы он там работал. Для этого доктор Леоне использовала особый вирус. Он называется ААВ, аденоассоциированный вирус. Не углубляясь в тонкости вирусологии, скажу, что это не болезнетворный для человека вирус, который тем не менее может проникать в клетки. Этот вирус "нагружали" нормальными, здоровыми генами (как вагонетку углём). Через шесть маленьких отверстий в мозг пациента вводили шесть катетеров и переливали туда этот модифицированный вирус. (Для любознательных — примерно десять в восьмой степени генных частиц на грамм мозгового вещества.) Здоровые гены начинали работать в могзовых клетках пациента. Сама нейрохирургическая процедура,  естественно, проходила в операционной, переливание занимало 75 минут. Как я уже говорила, проект  субсидировал Национальный Институт Здоровья (NIH). Первая стадия такого исследования – всегда – определить, безопасно ли это лечение. До этого, разумеется, проводятся исследования на животных. Помимо мониторинга побочных явлений, мы измеряли концентрацию NAA в мозгу способом MRI-спектроскопии, следили за темпами атрофии мозга путём серии MRI и наблюдали за клиническим развитием болезни.

Здесь на сцене появляюсь я. В этом исследовании я вела всю клиническую часть. Опять же, не буду мучать вас деталями протокола – а он был очень, очень сложным. Я смотрела этих детей несколько раз до операции и многократно после – в течение в среднем трёх лет. Родители везли их со всего света. У нас были больные из Германии, Англии, Израиля. И, разумеется, со всей Америки. Не все попадали в протокол исследования, и на моих глазах разыгрывались самые настоящие драмы. За эти несколько лет я, наверное, стала одним из самых опытных клиницистов на свете (!) в области этой редкой болезни.

Результаты исследования были обнадёживающими. Ни у одного из тринадцати пролеченных этим способом детей не было осложнений, связанных с генно модифицированным вирусом, которым их лечили. Все показатели – химические, радиологические и  клинические улучшились. Десять детей из тринадцати стали более активными, у них улучшились двигательные показатели, уменьшилось количество судорог, и болезнь на какое-то время перестала прогрессировать. Те трое, у которых заметного клинического улучшения не произошло, были самыми старшими из группы, они болели дольше. Это были очень важные результаты. Интересующихся я отсылаю к статьям, например, к этой, да и в русском варианте можно много чего найти, например, здесь.

Вы, наверное, поняли, что отношения с генетикой у меня были  очень трепетные. Мой папа был известным генетиком, и среди всего прочего вместе со своими сотрудниками разработал диагностику наследственных заболеваний у детей. На Западе подобный тест уже был, но папа разработал более дешевый и доступный в наших условиях. Эта диагностика проводилась с помощью специально выведенных ауксотрофных мутантов кишечной палочки, то есть по сути генно модифицированных бактерий. Я помню, когда я проходила сестринскую практику в Институте педиатрии в Москве, я лично делала детям этот тест. Назывался он простенько, "моча по Гольдфарбу". Потом перешли на кровь из пятки. В мои времена этим тестом уже обследовали всех новорождённых детей в Москве.

Гольдфарба, как водилось в нашей чудесной стране, из названия теста быстро убрали, а папе дали удостоверение на рационализаторское предложение за номером 494 (оно у меня хранится) и 500 рублей премии.

Не знаю, каким способом проверяют детей на наследственные болезни в России сейчас.

Да, много интересного было в нашей семье связано с генетикой.

Помнится, как-то раз брат Алик привел к нам домой великого Фрэнсиса Крика. Да-да, того самого, который вместе с Уотсоном получил Нобелевскую премию за создание модели структуры ДНК. Крик ехал в Армению на международный конгресс по внеземным цивилизациям и был проездом в Москве. Я лично кормила Крика шпротами, а он подписал мне на память свою книгу "Двойная спираль".

В общем, генетику я впитала если не с молоком матери, то с сигаретным дымом отца. Вот он папа, у меня перед глазами за своим огромным письменным столом, заваленным бумагами, в пепельнице дымится сигарета, обязательная чашка кофе, та самая бумажная ДНК над столом, костыли прислонены к стене. Волнистые седеющие волосы над высоким лбом и глаза с весёлыми искрами, но в глубине грусть.

— Папа, если ты слышишь меня там, где ты сейчас, ты будешь рад узнать, что и я внесла свою маленькую толику в твою любимую науку. И в публикациях и отчетах о работе по генно-инженерному лечению болезни Канавана рядом с именем  доктора Паолы Леоне и другими участниками проекта стоит и моё  – наше с тобой имя.

Комментировать Всего 1 комментарий