В 1968 году мой папа перешёл на работу в Большую Академию Наук. Он получил место завлаба в Институте Общей Генетики, мы переехали в новую квартиру, a я в очередной раз перешла в другую школу. Академия наук построила себе два дома-башни на Ленинском проспекте, в тихом зеленом дворе другого академического дома. Мы переехали туда из трехкомнатной «распашонки» на Соколе, расположенной в рабочем районе, в двадцати минутах пешком до метро, – и нам показалось, что мы поселились в раю. Три изолированные комнаты, приличная кухня, большие коридоры, стенные шкафы, две шикарные лоджии! Раздельный санузел! Три минуты до трамвая, троллейбуса, автобуса. Папе предоставили выбор этажа, и он взял квартиру на втором, памятуя, что на Соколе ему случалось скакать на костылях на седьмой этаж, когда ломался лифт. Мы получили эту квартиру на четверых, но брат Алик вскоре перебрался к друзьям в общежитие биофака МГУ, и мы остались втроём.

Хоть дом и был академический, но жили в нем не только академики и профессора. Например, на том же втором этаже, в однокомнатной квартире жила тихая старушка, сестра какого-то академика, который и выхлопотал ей это жильё. Она была бездетной вдовой и через некоторое время привезла и прописала к себе мужниного племянника. Племянник женился и родил ребёнка. С этим мальчиком очень дружила потом моя Надя. Так они и жили вчетвером. Тихие, милые люди. Бабушка спала на кухне, отдав молодой семье небольшую комнату. Сколько я их помню, они стояли в вечной очереди на улучшение жилищных условий.

На нашем же втором этаже жил в однокомнатной квартире хороший интеллигентный парень, сын другого академика, который впоследствии стал очень известным кинокритиком. Он невзначай сыграл огромную роль в нашей жизни. Это он дал мне билеты в Иллюзион, где мы с Юрой впервые увидели друг друга. Кроме того он подарил мне ещё одну любовь на всю жизнь – одолжил почитать детскую книжку «Хоббит, или путешествие туда и обратно» малоизвестного тогда в России писателя Джона Толкиена.

На седьмом этаже обитал наш будущий близкий друг (и по совместительству зубной врач). В жизни сложилось так, что и здесь, в Америке мы живём недалеко друг от друга.

Ещё выше, в такой же квартире, как наша, жила семья преподавательницы английского языка, я брала у неё уроки. Мне надо было быстро догнать английский для гораздо более сильной школы, в которую я попала с переездом на новую квартиру. Это была мягкая интеллигентная армянская женщина. А её муж работал то ли  в аппарате ЦК КПСС то ли ещё похуже. Насколько она была красива и приветлива, настолько он был нехорош собой и угрюм.Странная пара!  Их две дочки учились в той же английской школе, что и я.

В общем, как у классика, компания была «простая и бесхитростная».

А вот прямо над нами, тоже в такой же квартире (дом был не роскошный, наша «трешка» была самая большая) обитал академик. Самый настоящий маститый академик – не в области какой-нибудь там истории КПСС или пролетарской философии, а учёный, притом известный. Он жил вдвоём с пожилой женой. Я не буду называть его фамилию. Детей у него не было, но, может быть, остались родственники или ученики. Академик был очень важный, осанистый, благородного вида. При встречах я всегда кланялась ему издалека и робко здоровалась. Он же или не отвечал или ограничивался еле заметным кивком.

А вот его жена подружилась с моей мамой.

Я потом много думала о природе этой дружбы. Было время, когда наша семья жила в общей квартире, у нас были на четверых две большие комнаты. В те годы я дружила с дочкой местного дворника. Это не штамп, это правда. Подружка была замечательная, верная, весёлая, изобретательная. И ещё она показала мне мир, который мне был совершенно незнаком. Мне почему-то нравилось делать с ней уроки в их единственной комнате, где на другом краю стола её мама гладила белье, под столом играл маленький братишка, а за ширмой на раскладушке всегда спала бабушка. Соседей там было семей двадцать, так называемая коридорная система. Так вот, социальная дистанция между женой академика и женой профессора была примерно такая же как между дочкой профессора и дочкой дворника. Помимо того, что ей конечно, нравилась моя чудесная, тихая интеллигентная мама, ей наверное тоже было интересно заглянуть в мир работающей женщины с двумя детьми, где продукты приходилось покупать в обычных магазинах, ездить на городском транспорте, а домработница приходила только раз в неделю.

Среди необычных происшествий, которыми была отмечена жизнь нашей семьи, та, с академиком занимает особое место.

***

Мы тогда были в гуще одной шумной диссидентской истории. И наша квартира стояла на прослушке. Ну, то есть то, что слушали телефон, было само собой разумеющeеся. Как тогда говорили: «Иваныч, вы уже включили магнитофон? Можно нам разговор начинать?»

Но нас слушали не по-детски. Нас слушали везде – во всех комнатах, в кухне, в спальне. Даже, по-моему, в ванной. Когда мы это сообразили, то перестали разговаривать дома о важном. Это было очень неудобно. Мы думали, что прослушку поставили пока дети были на даче, а взрослые – кто на работе, кто по делам. Наше расписание тоже не было для них секретом. Но мы ошибались. Оказалось, что академика в его институте вызвали в соответствующий отдел и предложили оказать содействие. По какой-то технической причине прослушку удобнее было ставить из его квартиры. КГБшники вежливо попросили разрешения на установление прослушивающего оборудования через квартиру академика. Вы, конечно, думаете, что академик с гневом отказался? Не пожелал участвовать в таком грязном деле? Или на худой конец просто отказался без объяснения причин? Ему бы ничего не сделали. Не отобрали бы ни ранга, ни зарплаты.

Но он ответил: «Конечно, товарищи, раз надо – делайте». Об этом рассказала маме её подружка, жена академика. «И мой дурак согласился!» – вот были её слова, и они делают ей честь.

Много лет спустя, когда брат Алик  занимался расследованием истории семьи, он вышел на контакт с бывшим КГБшником, нынешним политическим беженцем, который, как тогда говорили, курировал в КГБ дело моего папы. Этот человек среди прочей интересной информации подтвердил, что прослушка велась из квартиры академика и с его согласия.

Вот такая с нами случилась история. И, конечно, вызвала у меня всякие вопросы, на которые я потом много лет пыталась найти ответ.

Почему тлетворная идеология действовала  на нашего соседа, но не действовала, допустим, на академика Сахарова?

Почему  в мире той же идеологии один становился стукачом а другой – правозащитником? И почему вторых всегда на порядки меньше, чем первых? Может есть какой-то неизвестный нам ген этичности или, например, устойчивости к промывке мозгов? Я возвращалась к этому вопросу много раз, но ответа для себя так и не нашла.

Просто каким-то чудесным образом в любых условиях являются в наш мир праведники, мыслители и герои. И лучше Некрасова все равно не сформулировать:

«Природа мать, когда б таких людей ты иногда не посылала миру, заглохла б нива жизни...»