Совсем недавно я перешла на новую работу. Сам по себе факт большого внимания не заслуживает, но процесс оказался достаточно поучительным, чтобы об этом рассказать.

Вообще-то мне думается, что менять работу врачам особенно сложно. Кроме обычных стрессов, связанных со сменой работы, есть еще специфические, докторские.

Многие врачи ведут своих больных долго, и между ними образуется некая неформальная связь. В моей области, где большинство состояний хронические, это особенно выражено. Дети растут и ходят ко мне годами. Они с гордостью приносят мне свои хорошие отметки и рисунки, тинейджеры делятся планами на колледж или работу, родители пишут прочувственные открытки или звонят в панике, когда что-то вдруг случается.

Врачебная репутация зарабатывается годами. Профессиональные связи строятся путем проб и ошибок. Я вот точно знаю, к какому гастроэнтерологу я своего больного пошлю, а к какому нет.

Я не люблю менять работу.

В Москве я проработала на одном месте одиннадцать лет от окончания ординатуры и до самого отъезда. У нас уже были билеты на самолет, а меня просили провести еще один прием. Да и на своей предыдущей работе я провела четырнадцать лет.

Но, увы, в этот раз так не вышло. Причины были разные, но больше всего меня достала дорога. Три с лишним года я ежедневно  проводила в машине по два часа и проезжала в день почти сто миль. Я старалась найти в этом некоторые преимущества — например, аудиокниги можно было слушать, байки по дороге сочинять. Но организм стал возражать, и я нехотя начала оглядываться вокруг в поисках работы.

Надо сказать, что нас, американских детских неврологов с дипломом высшей категории (Board Certified), очень мало. Учиться на детского невролога и дольше, и труднее, чем на взрослого, а платят меньше. Такой странный парадокс. Наше профессиональное общество насчитывает примерно две тысячи членов. Для сравнения: Американская академия неврологии, где традиционно состоят членами взрослые неврологи, — гораздо более мощная и престижная организация, включающая двенадцать-тринадцать тысяч активных участников. Так что у нас, детских, круг узкий и прослойка тонкая.

Интервью я получила быстро.

Неподалеку от нашего дома располагалась организация, занимающаяся  адаптацией людей с ограниченными возможностями — интеллектуальными, психоневрологическими, с разнообразными задержками развития.

У них есть школы, реабилитационные центры, программы помощи с проживанием и трудоустройством. Сравнительно недавно они стали развивать и соответствующие медицинские практики, в основном по психиатрии. С одним доктором, ныне медицинским директором этой организации, у меня были в прошлом общие больные. Правда, тогда он еще не был директором.

Ему я и позвонила. Он заинтересовался, и через три дня меня вызвали на интервью. Я думала, что это будет легкий треп, предварительное знакомство, но это оказалось не так.

Меня интервьюировали только двое — тот самый директор программы и COO (Chief Organization Officer — глава администрации) всей системы.

— Что вы можете нам предложить?— спросил СОО.

Я ответила. Ответ занял минут пятнадцать-двадцать, и здесь я его приводить не буду.

Мне это нравится, сказал босс. У нас вообще-то нет такой ставки  но я вижу здесь потенциал. Ваша репутация нам известна... В общем, мы все обсудим с СЕО (главой организации).

Чтобы не стоять на месте, я продолжила поиски. Вскоре я получила интервью в престижном детском госпитале. Здесь все было очень, очень серьезно. Мне заранее прислали расписание интервью — с восьми утра до пяти вечера. Оно так и заняло все это время.

Меня интервьюировали по очереди десять человек: начальник департамента детской неврологии, заместитель начальника, старший врач, два рядовых врача. Последние водили меня на ланч, заодно смотрели, умею ли я держать нож и вилку. В команду интервьюирующих также входили администратор департамента, практикующая медсестра (nurse practitioner) и два психолога. Один из психологов беседовал со мной утром, а второй — в самом конце. Один болтал со мной как бы просто так, а другой давал какие-то тесты и задавал какие-то, на мой взгляд, чудные вопросы. Можно было подумать, что меня нанимают на руководящую позицию высокого ранга, а не рядовым врачом. В результате, когда я вывалилась с последнего интервью, у меня было такое ощущение, что по мне прокатился асфальтовый каток.

Место, конечно, было очень, очень престижное, но я больше хотела другую работу. По счастью, колебаться мне не пришлось. В тот же день, по дороге с интервью домой, я получила телефонный звонок от первой компании с предложением, от которого нельзя было отказаться.

Через несколько недель мне прислали letter of intent, a потом и контракт. Все получилось быстро и вполне безболезненно.

Зато потом началась какая-то вакханалия.

Меня отдали в руки специалистов, которые занимаются оформлением новых сотрудников. Их было четверо, у всех были разные функции, и каждый требовал свои документы.

Дней десять я провела на полу среди разложенных на всем пространстве бумаг, собирая и сортируя пачки, стопки, конверты, копии и оригиналы. Юра сканировал и отправлял документы куда следует. Часть надо было сдать в электронном, а часть в бумажном формате.

Наша микроскопическая собака Белка недовольно бродила среди дипломов и сертификатов, а потом забиралась в гнездо, откуда созерцала  эту удивительную картину.

В пачках в разных вариантах и комбинациях лежали следующие документы:

Лицензия на практику в штате Нью Джерси.

Лицензия на практику в штата Пенсильвания.

Лицензия на практику в штате Нью Йорк.

Диплом об окончании резидентуры по педиатрии.

Диплом об окончании резидентуры по детской неврологии.

Сертификат о сдаче экзамена на высшую категорию (Board Certification) по педиатрии.

Сертификат о сдаче экзамена по поддержанию оной категории в активном статусе.

Сертификат о сдаче экзамена на высшую категорию по детской неврологии.

Опять же сертификат о сдаче экзамена по поддержанию оной в активном статусе.

Сертификат о сдаче экзамена на высшую категорию по специализации «головная боль».

Сертификат о сдаче американского экзамена за курс медицинского института — я его сдавала в глубокой древности, в начале девяностых.

Диплом об окончании мединститута с нотариально заверенной копией перевода.

Подтверждение того, что я занимаюсь поддержанием профессионального уровня  (50 часов в год) — за последние три года.

Десятки страниц заполненных анкет, в принципе задающих одни и те же вопросы, но под разными углами.

Одна анкета дотошно выясняла, не была ли я когда-нибудь замечена  в жестоком обращении со своими собственными детьми, при этом требовала не только год рождения, но и настоящий адрес детей. Я с удовольствием указала в анкете адреса в Израиле и Калифорнии, пусть у них спрашивают.

Мне надлежало пройти в специальном агентстве процедуру отпечатков пальцев. Это пришлось сделать дважды, в первый раз кто-то поставил лишнюю галочку в неправильном квадратике или забыл поставить в нужном.

У меня, как и у любого практикующего американского врача, есть следующие индивидуальные номера (и соответствующие документы на них):

  • Номер в DEA  — Drug Enforcement Administration. Это правительственная организация, подчиняющаяся министерству юстиции и работающая вместе с ФБР, Бюро национальной безопастности и другими серьезными организациями. Их задача — борьба с наркотрафиком.
  • Номер в CDS — Controlled Dangerous Substances. Это штатная организация (то есть индивидуальная в каждом штате), находящаяся в ведомстве DEA. Она занимается всеми организациями и лицами по долгу службы имеющими дело с «опасными субстанциями». Для врачей это наркотики, стимуляторы, некоторые успокаивающие средства, медицинская марихуана. CDS следит, чтобы у доктора была правильная лицензия, чтобы рецепты были правильно выписаны, отслеживает злоупотребления.
  • Номер NPI — National Provider Identifier. Это уникальный десятизначный номер, который присваивается каждому, кто лечит больных. Этот номер исходит из недр управления государственными медицинскими программами — «Медикер» и «Медикейд». К слову, эта организация уже снимала с меня отпечатки пальцев лет десять назад.
  • Номер в CAQH — Counsel for Аffordable Quality Healthcare — еще одна организация на нашу голову, которая занимается непонятно чем, но тоже следит за доктором. Этот номер тоже пришлось откопать. Даже оказалось, что я там на хорошем счету!
  • Стоит ли говорить, что все эти номера, лицензии и сертификаты надо поддерживать в рабочем состоянии и за большинство надо платить немалые деньги.

    Так что такие мелочи, как паспорт, водительские права, свидетельство о браке, разумеется, с нотариально заверенным переводом, результаты медицинского осмотра с обязательным скринингом на наркотики, результаты теста на туберкулез, резюме, можно даже не считать. Делай себе копии и докладывай в соответствующие стопки. Да не забыть предоставить имена и координаты трех коллег, которые подтвердят твой положительный моральный и профессиональный облик.

    Так что переходный этап дался мне нелегко. То ли я старею, то ли документы размножаются.

    В последние месяцы работы мне нужно было сообщать больным, что я покидаю практику. Реакции порой были совершенно неожиданные. Хорошо одетый, всегда невозмутимый папа вдруг задрожал голосом и с горечью сказал:

    — В кои-то веки мы нашли кого-то, кто готов с нами работать (у девочки-подростка тяжелый аутизм), и снова теряем...

    Другая мамаша — полная, громкоголосая — возмущенно вопросила:

    — Я что же, должна всю эту историю кому-то с начала рассказывать?! Это же просто невозможно!

    Или: 

    — Вы не можете с нами так поступить!

    Я старалась смягчить ситуацию как могла, уверяла, что практика остается на месте, здесь есть еще один врач и практикующая сестра. Иногда я пыталась свести все к шутке.

    — Да, эти врачи, они прыгают с места на место, как блохи, с ними совершенно нельзя иметь дело.

    Но родителей моих хроников с толку было не сбить.

    — Скажите, куда вы уходите? Мы хотим с вами!

    Я терпеливо объясняла, что мой нынешний контракт не разрешает мне сообщать, куда я ухожу. При этом намекала, что меня можно будет найти в интернете. Да и если после моего ухода они позвонят сюда и скажут, что хотят продолжить лечение у своего врача, им обязаны будут сказать, куда я ушла.

    За последний месяц меня обнимали несчетное количество раз и я услышала о себе много красивых слов. Мне даже понравилось. Интересно, кто из моих пациентов все-таки уйдет за мной. Вот это будет настоящее признание. Ведь ехать им придется целый час в одну сторону.

    Зато мне теперь пять минут до работы!