Все записи
23:11  /  4.12.17

4396просмотров

ГОВОРИТ НЕМЕЦКАЯ ВОЛНА ИЗ КЁЛЬНА, ИЛИ ДЕТИ ОТКАЗА (байка)

+T -
Поделиться:

Когда Кате было года полтора, я ушла от её отца и вернулась с ней в трёхкомнатную квартиру родителей. Там нам выделили уютную комнату. С одной стороны была спальня мамы, а с другой — папин кабинет, она же его спальня, она же библиотека, она же гостиная. Я ощущала себя спокойной и удовлетворённой в тот год. Все мои любимые люди — мама, папа и Катя — были со мной. Юру я тогда ещё не встретила, и Надя не родилась. А брат Алик был в недосягаемости для Софьи Васильевны (так мы именовали советскую власть) — в безопасности за границей. Мы собирали документы для подачи в ОВИР на выезд в Израиль. Я попыталась было отдать Катю  в ясли, но она так часто болела, что пришлось от этой идеи отказаться и досиживать с ней дома до двух с половиной. Потом она пошла в сад, а я вышла на работу.

По ночам папа ловил и слушал вражеские голоса — "Голос Америки", "Голос Израиля", "БиБиСи", радиостанцию"Свобода". Их немилосердно глушили. Иногда вечером удавалось поймать "Немецкую волну",  это тоже была хорошая передача.

Надо сказать, что Катя с детства отличалась исключительно хорошей памятью и способностью к языкам. К трём годам она знала наизусть массу сказок и стихов — и русских, и английских. В то время я сама учила её английскому.

В саду Катю любили. Она была послушной и тихой, и с ней можно было нормально разговаривать. Воспитательницы использовали Катькины способности в своих целях — поручали ей рассказывать другим детям стихи и сказки, а сами шли пить чай.

Однажды я пришла забирать Катю из сада, и воспитательница попросила меня задержаться. Я как раз успела натянуть на Катю свитер и рейтузы, а комбинезон с варежками, шапка, шарф, носки и валенки были наготове. Я выпустила Катьку  в игральную комнату и пошла за воспитательницей.

— Садитесь, — сказала воспитательница. Я села, предчувствуя нехорошее.

— Катя сегодня, — тут она извлекла из кармана сложенную половинку тетрадного листа, — сказала в группе, — тут она развернула листок, — «Говорит немецкая волна из Кёльна» — три раза!

Тут у меня похолодело внутри. Шёл конец семидесятых, и мы уже были в «чёрном списке». Живое воображение быстро нарисовало Катьку, стоящую на стуле перед группой детей и звонко возглашающую : «Говорит Немецкая  волна из Кёльна, говорит Немецкая  волна из Кёльна, говорит Немецкая волна из Кёльна». Это были позывные передачи. После этого у  нас дома обычно  все замолкали и начинали напряжённо прислушиваться, и умная Катя решила использовать этот приём, чтобы быстро утихомирить своих слушателей.

А умная Катина мама быстро представила, что за этим должно последовать — вызов в РОНО, товарищеский суд и разные другие неприятности. Все это, и больше того, было потом, в разгар борьбы за выезд, но тогда я об этом ещё не знала.

Я смотрела на воспитательницу, не зная что ответить.

— Никто больше не слышал, а я никому  не сказала. Катя хорошая девочка. Пожалуйста, объясните ей, что есть вещи, которые нигде нельзя повторять. — С этими словами она сунула в мою вспотевшую ладонь смятый листок.

К сожалению, я не помню имя этой женщины, но помню, как она выглядела — пожилая, седая и сухощавая. Она всю жизнь проработала воспитательницей в детских садах. Может, она была верующей, а может, врожденные моральные качества сделали её такой. Её уже нет в живых, а я буду помнить её с благодарностью всю жизнь.

Были и другие. Заведующая моей поликлиникой доктор Ирина Борисовна Синицына. К ней приходили  по поводу меня из КГБ. Мы тогда уже сидели в отказе. На вежливое предложение обратить внимание на политические настроения врача Гольдфарб она отрезала, что доктор собрания не посещает, о политике не разговаривает, а найти другого детского невропатолога такой квалификации в районную поликлинику невозможно. Так что она товарищам помочь не может. В моей работе ничего не изменилось, и я проработала в своём Киевском районе Москвы все одиннадцать лет отказа.

А сейчас вернёмся к Кате. Я честно не помню, как я объяснила Кате проблему, но именно тогда ребёнок, ещё не достигший четырёх, прошёл инициацию и вступил в сообщество, которое я условно именовала "дети отказа".

Кроме очевидных проблем, членство в этом сообществе имело и положительные стороны. Нам потоком шли детские книжки и образовательные материалы на русском, английском и иврите.  Культурные московские отказники, многие из которых сидели без работы, организовывали кружки, вечерние и воскресные школы и разные образовательные детские группы. Принимались все желающие, и разумеется, бесплатно. Вопрос денег просто не приходил никому в голову.

Время шло, и в восьмидесятых таких групп становилось всё больше.

Мы с подругой Аней Гольдштейн тоже вели такую группу для детей лет восьми и выше — по еврейской истории. Мы занимались в помещении ЖЭКа. Эту возможность нам предоставила заведующая культурной работой при этом ЖЭКе Юрата, личность сама по себе необыкновенная, для многих — пример человеческой чистоты и цельности.

Официально мы были зарегистрированы как кружок "Умелые руки". Каждый ученик приносил с собой  мешочек или коробочку с нитками-иголками, ножницами, пуговками, клеем и картонками, лоскутками и разной другой мишурой. Все это вываливалось на столы. А на стену прикрепляли карту Израиля или другие «учебные материалы», и мы с Аней по очереди рассказывали детям истории из еврейской истории. Все знали, что если после начала занятия хлопнет входная дверь в помещение, учительница быстро свернет карту и начнёт ходить между рядами, а ученики станут щёлкать ножницами и намазывать клей на картонки. И никто не смеялся, не баловался и не опаздывал. Конечно, они ходили и в общеобразовательные школы — английские (или французские, как Катя), математические, музыкальные, обычные. А к нам они шли за тем, чему в других местах не учили. Интересно, помнит ли кто-нибудь из наших с Аней учеников  эту школу.

Надя родилась прямо «в отказе», и её документы пришлось доподавать отдельно.

Сами мы учились тоже — параллельно с детьми. В Москве тогда появились для этого замечательные возможности. Я ходила на курс знаменитого рабби Штайнзальца, а муж  Юра стал участником и даже одним из учредителей ЕКА (Еврейской Культурной Ассоциации). Был такой, первый в стране официально зарегистрированный центр еврейской культуры. Наша жизнь была полна событий, хороших и всяких, и не всегда безопасных, и — к добру или к худу — наши дети росли среди них. После отъезда моих родителей в комоде всегда лежал свёрток с документами и пачкой  денег. К нему было приложено письмо, гласившее, что мы доверяем заботу о своих детях Юрате — да, той самой. Катя знала, что если вдруг с родителями «что-то случится», надо брать Надю, хватать свёрток и бежать к Юрате, благо она жила совсем рядом.

Но было много и прекрасного и веселого. В 1986 году мы впервые попали на настоящий пасхальный Седер, который проводил легендарный Мика Членов – лидер еврейского культурного движения и один из первых учителей иврита в Москве. На следующий год мы встречали праздник Пасхи в американском посольстве, где его проводил Деннис Прагер — известнейший американский лектор, просветитель и общественный деятель. Приглашение нам принёс домой курьер посольства. Клянусь, на нём было написано: Господин Лев с супругой! Мы долго смеялись.

Потом мы стали устраивать Седер у себя дома и делаем это до сих пор.

Вместе с той же Аней Гольдштейн мы придумывали и разыгрывали пуримшпили — весёлые спектакли на праздник Пурим. Был у нас и кукольный спектакль, и игровой.  Благо материала эпоха предоставляла много. И Катя, и Надя принимали в этом деятельное участие.

Однажды мы справляли с друзьями праздник Суккот. Этот праздник отмечается в нарядно украшенном шатре и посвящён, в частности, воспоминаниям о скитании народа по пустыне. Мы насилу уговорили четырехлетнюю Надю не брать с собой нашего кота. За праздничным столом мы объясняли детям обычаи праздника, и тут вдумчивая Надя заявила:

— Я все поняла, это мы в наших предков играем!

С середины восьмидесятых стали выпускать  отказников. В 1986 году уехали мои родители. Фантастическую историю их перелёта в США я расскажу когда-нибудь в другой раз. После этого нам пришлось изменить свои планы. Ехать надо было в Америку, где к тому времени собралась вся наша семья.

В 1990-м дождались своего разрешения и мы. Кате было тринадцать, а Наде семь.

Уже после получения долгожданного разрешения отправились как-то  мы с Надей  по всяким отъездным делам — как сейчас помню, в троллейбусе.

— Мама, — спросила Надя, — а как это — коренной москвич?

— Смотри, — принялась объяснять я, — вот бывает молочный зуб, он вырастет, немножко постоит и выпадает, а на его месте...

— Поняла, поняла, — радостно закричала на весь троллейбус сообразительная Надя. — Бывает коренной москвич, а бывает молочный! Вот я молочный москвич — я родилась в Москве, а скоро мы поедем жить в Америку к бабушке с дедушкой! Вдохновлённая своим открытием Надечка  выскочила в проход и прижав руки к бокам закачалась, изображая качающийся молочный зуб. Кто-то в троллейбусе засмеялся, а другие смотрели на нас неодобрительно. Но я уже не боялась.

Через несколько недель мы с Юрой и дети — уже не дети отказа, а просто молочные москвичи, — ехали  в Шереметьево, чтобы сесть в самолёт и отправиться навстречу новой жизни.

Комментировать Всего 3 комментария

Ольга, спасибо! В Вашем изложении, как всегда, чудесно - будто фильм посмотрела). И грустно, и смешно... и очень про жизнь.  

Спасибо, Анна, я очень тронута Вашими добрыми словами.

Да уж, СМИ-иностранные агенты 70-80-х хорошо поработали над развалом СССР. Их в 1987 перестали глушить.