трансформации персонажа славянской мифологии

 Новый культурный герой

Данное исследование, суммируя разноречивые данные и значительное число источников, является попыткой проанализировать феномен вампирского ренессанса. Что именно стало причиной второго рождения этого жанра, на наших глазах переживающего бум? Лишившись архаических местных черт, вампир — поначалу персонаж старинного фольклора — по влиятельности и представленности в современном западном массовом сознании сравним с Дон Жуаном, Фаустом и Микки Маусом. Популярность темы сиятельных кровососущих задает исследователю немало вопросов. Вот два важнейших: почему первую строку «горячей десятки» разнообразной нежити занимает именно вампир? Какие реальные паттерны повседневности (если они есть) обусловили возрождение такого специфического образа, шедшее два века и достигшее едва ли не пика в наши дни?

 Больше ста лет назад вышел в свет бестселлер ирландца Б.Стокера «Дракула» (1897), — книжка, не отмеченная особыми литературными достоинствами. С тех пор притягательность отталкивающего образа росла стремительно. В геометрической прогрессии множились и множатся новые версии и экранизации старой истории.

Wikipedia приводит названия около десятка экранизаций только до 1995 г. В числе обратившихся к темам романа до и после — Ф.Мурнау, Т.Броунинг, В.Херцог, М.Каррерас, Дж.Бэдхем, Ф.-Ф.Коппола, Д.Голден, Дж.Джармуш… далее везде. В массовом сознании экранизациям повезло больше, чем книге. Они перекрыли невиданно широкую аудиторию и породили широкий спектр киножанров — от мрачного ремейка Ф.Копполы до блестящей пародии Р.Поланского «

The Fearless Vampire Killers»

(1967, в нашем прокате «Бал вампиров»).

«Дракула» Брэма (Абрахама) Стокера базируется якобы на изучении фольклора, однако говоря об истоках, гораздо больше внимания следует уделить новелле также уроженца Ирландии Дж.-Ш. Ле Фаню «Кармилла» (1872) и «Вампиру» Дж.Полидори (1819); они были ему предположительно известны. Но едва ли Стокеру была известна повесть сербского писателя М.Глишича «Спустя девяносто лет» (1880), написанная по-сербски, в которой впервые на исконно своей, местной почве появляется вампир: «деревенщик» Глишич прекрасно знал быт. Повесть послужила основой для телефильма-кошмара «Лептирица» (1973) режиссера Дж.Кадиевича.

 Образ Дракулы быстро получил космополитическое гражданство и имеет международное хождение. Согласно центральной мифологеме, человек, укушенный вампиром, сам становится вампиром. Похоже, укушенные в самом деле проникаются культом вампира и наперегонки бросаются кусать других. Говоря серьезно, скорость распространения мифологемы невиданно велика.

Вампир делается новым культурным героем. Сегодня граф Дракула пользуется всемирной, хотя и незаслуженной известностью. Мало кто знает, что это культурный оксюморон. Причем двойной — строго рассуждая, Дракула не был ни графом, ни вампиром. Образ его составлен из двух половин — фольклорной и исторической. Происхождение каждой половинки имиджа известно только специалистам.

 Дракула: вампир в этнографическом контексте

Вампиризм связывают с Трансильванией — областью, расположенной в зоне влияния как романо-балканской, так и славянской культур. В данном случае Трансильвания — термин собирательный и неточный. На территории современных Молдавии, Румынии и частично Венгрии в разное время существовало несколько малых княжеств: Валахия, Молдавия, Олтения, Мунтения, Трансильвания. Княжества иногда воевали между собой, но чаще выступали в союзе, подпадая под влияние разных политических сил: Трансильвания — Венгрии, Валахия — Турции, затем Австро-Венгрии; Молдавия — под влияние крымских татар, затем Турции, а позже — Российской империи. Это внесло некоторые различия в культуру, быт, религию, хотя язык и фольклор остались общими. В Молдавии превалирует православие, в Трансильвании — католичество и протестантизм; в центральной Румынии католики и православные одинаково влиятельны. Свою роль играли соседние народы и процессы ассимиляции: на юге Румынии много этнических болгар, греков, турок, сербов, в Трансильвании силен венгерский этнический элемент, в Молдавии велик процент русских, украинцев.

 Одно время Валахией правил местный господарь Влад Дракула Цепеш (1431?-1476). Имя/прозвище Дракула — буквально «дракон» — носил и его отец Влад I. Прозвище Цепеш (рум. Tepes, от teapa — кол) появилось позже. Влад Цепеш вошел в историю как жестокий правитель, но, несмотря на традицию, связавшую его имя с привычкой пить живую кровь, можно точно утверждать: он вампиром не был. Биография его проста. Правил безжалостно и круто. Воевал с мусульманами… Тогдашний Папа Римский похвалил и наградил его за ревность в делах христианской веры… Судил жестоко, любил сажать осужденных на кол. Был изгнан турками, скрывался в Венгрии, где оказался в заключении. В тюрьме устраивал показательные процессы над пойманными мышами, подвергая их той же казни. Через 12 лет вернул себе престол, но был убит. Вот, собственно, и все.

С середины XX в/ в бывших поместьях Дракулы туристы дружно приобретают леденящие кровь сувениры, имеющие мало общего с истинными его деяниями. Миф отлично натурализовался в местах, породивших его. Причины натурализации образа Дракулы в виде вампира-кровососа равны причинам возникновения местного мифа. Дело в том, что славянские и балканские народы издавна верили в упырей.

 Что в имени тебе моем?

Убедительной западноевропейской этимологии слова vampire не существует, поэтому имеется версия о происхождении от славянского «оупир/упырь». Слово имеет диалектные варианты разного вида, например, белорусское «вупор».

«Крайняя бедность, а для некоторых слоев и форм древнеславянской народной духовной культуры и полное отсутствие памятников делают нынешние славянские народные культурные диалекты единственным источником для внутренней реконструкции древнейшего состояния славянской духовной культуры». (Толстой Н.И. Некоторые соображения о реконструкции славянской духовной культуры. // Славянский и балканский фольклор. Реконструкция древней славянской духовной культуры: источники и методы. — М.: «Наука», 1989. С. 13).

 Поневоле таким путем идет любой, кто пишет об истоках. Поэтому прояснить изначальное происхождение образа и термина — непростая задача.

 Не менее сложно обстоит дело с проблемой «подданства и вероисповедания» вампиров, упырей, вурдалаков. «Представление о кровожадном вампире проникло из Западной Европы только на Украину и в Белоруссию; русским он неизвестен», — сообщает этнограф (Зеленин Д.К. Восточнославянская этнография. — М.: «Наука», 1991. Пер. с нем.: Zelenin D. «Russische (Ostslavische) Volkskunde». Berlin, WalterdeGruiter, 1927, С. 420). Цитата способна дезориентировать! Следует учесть, что речь идет об относительно поздних временах, а под «русскими» подразумеваются жители Великороссии, а не Древней Руси в ее старых границах (включавших большую часть Украины и часть Белоруссии).

Хорошо оформленное позднее представление о вампире у западных славян таково. Вампир — вышедший из могилы покойник, который по ночам приходит пить кровь живых (преимущественно родственников), утром же возвращается в могилу, где лежит без признаков гниения трупа. Именно таким мы знаем его по романтической поэзии и прозе.

 Сложнее проследить конкретные связи древнего архетипического представления «оживший мертвец», имеющего параллели в народной культуре множества народов, с исторически-оформленной стороной быта или религии древних славян. Известно, что трупоположение (захоронение в землю) появилось у славянских племен в последнюю очередь по сравнению с другими способами похорон, хотя и не под влиянием христианства. Тема смерти, культа мертвых как-то связывалась в славянском коллективном сознании с темой возрождения природы, плодородия лесов и полей. Поэтому русалки (в архаике — наводящие ужас души покойников, позже — похотливые, но опасные нимфы & дриады) ассоциировались главным образом с водной, древесной и частично земной стихией. Сила жизни переходила из воды в зеленые насаждения и в землю; пик этого процесса отмечается на Русалью неделю, весенний праздник православной Троицы.

 Этнографы и археологи, говоря о славянской старине, обсуждают вопрос взаимоотношений двух форм похоронного обряда: кремации и трупоположения на территории обитания древних славян и современных румын и молдаван. Судить о таких формах проще вследствие возможности обнаруживать материальные артефакты. Известен также похоронный обряд, слабо обнаруживаемый средствами археологии: сплавление покойника по воде. Похоронный плот или ладья с покойником (вариант: с кремированным прахом) отталкивались от берега и сплавлялись по течению реки. Путь плота или ладьи понимался как параллель пути души покойного на тот свет. Сколько можно видеть из источников, повсюду, — от кельтского мира до Тибета, — по тому, благополучен или неблагополучен будет последний путь, участники обряда судили о желании покойника «уйти» или «остаться». Последнее понималось как источник страха для общины, особенно для его близких.

 Реки пользовались у славян, как и у всех индоевропейцев, особыми формами почитания. Имеются летописные списки XIV-XV вв., где приводятся данные Начальной русской летописи, а также многочисленные сочинения, согласно которым еще до Перуна наши далекие предки клали требу (жертву) «упирям и берегиням» (Слово с~таго Григорья iзобрѣтено въ толцех ω томъ, како первое погани языцы суще кланялися iдоломъ // Паисиевский сборник, 24. (Б-ка СПг. Духовной академии). Цит. по: Срезневский И.И. Словарь древнерусского языка. Т.III, Часть 2. М.: «Книга», 1989. Стлб. 1238. О других упоминаниях упырей в поучениях — см.: Власова М.Н. Новая АБЕВЕГА русских суеверий. — СПг.: «Северо-Запад», 1995. Сс. 54, 326-329). Происходили ритуалы, возможно, у берегов рек и водоемов. Налицо какая-то форма культа мертвых, культа предков, который был одной из ранних форм религии. Но какие именно существа подразумеваются под этими упирями — летопись, к сожалению, умалчивает. Отождествлять их с более поздними упырями/вампирами нет достаточных оснований.

Этимология термина «берегиня» прозрачна, но семантика данного загадочного женского персонажа балансирует между «берег» и «беречь», и трудно сказать, что должно превалировать. Возможно, к ним ближе русалки. К упырям, без сомнения, функционально близки «заложные покойники». Так звали умерших не своей смертью людей (то есть убитых, самоубийц и проживших мало).

 «Очень древний обычай требовал не закапывать заложных покойников в землю. Вероятно, при этом стремились избежать осквернения земли нечистым трупом <…> Разгневанная мать-земля не принимает нечистый труп. Такой покойник всегда возвращается обратно на землю, сколько бы раз его ни хоронили; при этом захороненный труп не подвергается тлению, благодаря чему покойник может выходить по ночам из могилы» (Зеленин Д.К. Указ. соч., С. 352). Заложных покойников не хоронили в землю обычным порядком, а закладывали: оставляли на земле, завалив (заложив) сучьями.

 Вампир как таковой

В архаической ментальности старость тянет за собой в могилу молодых родственников — «их век (их жизнь) заедает». Смерть противоположна жизни. И если некоторые мертвые не хотят окончательно уходить и освобождать место для следующих поколений, то вступает в дело многократно усиленный древний страх перед покойником. На какой-то стадии общественной жизни славян «…чувство страха, перешедшее в «ритуальную некрофобию», затмило собой чувство почитания предков» (Еремина В.И. Ритуал и фольклор. — Л.: «Наука», 1991. С. 40). Если чей-нибудь предок в дохристианские времена начинал превращаться в нетленные мощи — бледнели от ужаса его отпрыски и родня. То, что мертвый «не хочет» уходить — упирается — считалось очень плохим знаком.

Зачем тени с того света приходят к живым и как вредят? Способ и мифологическая трактовка могут варьировать от культуры к культуре. Китайские лисы-оборотни и восставшие из древних могил красавицы вступали в половую связь с живым. Древнеиндийские мертвецы — веталы — особенно любили покататься верхом на незадачливом посетителе кладбища, утомляя его до полусмерти (тот же мотив находим в страшных рассказах Гоголя), зато награждали смельчака, открывая ему местоположения кладов. Афро-азиатские мертвяки охотились за костным мозгом... Славяно-балканская трактовка — питье выходцами из могил крови — в новое время оригинальна и неповторима.

 Античность хранит память о ламиях и эмпузах, см. сочинение Флавия Филострата (по канве которого романтик Дж.Китс написал поэму «Ламия»). Это могло сыграть какую-то роль в передаче преданий от греков и латинян балканским народам, однако ни в каком другом фольклоре упыри не водятся. «Классическою страною веры в упырей нужно признать Россию и вообще славянские земли (особенно Белоруссию, Украину и область южных славян) <…> Вера в упырей упоминается в древнерусских христианских поучениях, в летописи (в Лаврентьевском списке)» (Кагаров Е.Г. Религия древних славян // Культурно-бытовые очерки по мировой истории. М., 1918. № 4. С. 21.)

 Призрак бродит по Европе

Объективности ради следует упомянуть разные формы употребления живой крови, какие известны историкам. Геродот сообщает, что скифы пили кровь своих врагов, а из их черепов делали чаши. Марко Поло (ок.1254-1324) описывает монгольских воинов империи Чингизидов: «Случится надобность, так скачут, скажу вам, дней десять без пищи, не разводя огня, и питаются кровью своих коней; проткнет жилу коня, да и пьет кровь». Дурную славу, сравнимую с легендами о Дракуле, получила графиня Е.Баторий (XVII в.) из древнего венгерского рода, якобы выбеливавшая свою кожу ваннами из крови юных девственниц. По слухам, до ареста, произведенного в соответствии со специально принятым постановлением Парламента, она загубила более 600 девиц.

Но вернемся к эволюции образа. Поначалу вампиризм был делом хотя и заразным, но внутрисемейным. Упырь ходит лишь к своим родным и близким (мертвец хочет вернуться в свой род и знает дорогу до дома, откуда его вынесли). Целые деревни вампиров где-нибудь на гуцульщине — лишнее доказательство силы родового строя — компактного проживания большой разветвленной фамилии. Здесь же и разгадка особой роли крови как способа питания сбившихся с праведного пути покойников: кровь — известный символ кровнородственности.

 Когда же славяно-балканский вампир попал в Западную Европу, он быстро оторвался от идиллической кондовости аграрной цивилизации, утеряв семейную избирательность действий; читай — стал потенциально опасен для каждого. Теперь у него нет двойного ряда зубов, и без такой фольклорной приметы опознать его не так просто. И еще: появилась удивляющая славян способность вампира летать подобно нетопырю. Все говорит о демонизации образа не без влияния низового христианства. Вампир стал граничить с бесом. К тому следует добавить еще одно немаловажное обстоятельства: возможно, перед нами косвенное следствие открытия Америки: новый континент, в отличие от Старого Света, знает животных — летающих вампиров.

 Как бы то ни было, спустя столетия вампир входит в литературу в новом виде и сразу же приживается в высшем обществе. Там оказались как никогда к месту аристократическая бледность, эксцентрические странности и парадоксальная диета (вампир ничего не ест, не пьет — блюдет фигуру). Дракула стал графом Дракулой. Теперь ему к лицу романтические и галантные похождения. Так образ вампира стал пересечением и точкой встречи неизжитого демонизма с новой куртуазностью.

 Вурдалаки, осиновые колья, серебряные пули

На Руси вампиры желанные гости. Желанные, — ибо увлекались ими наши предки много в разные времена. Гости, — потому что, как ни странно, многое написанное о вампирах по-русски — заимствования и переводы.

Начнем с того же Дракулы. Иеромонах Кирилло-Белозерского монастыря Ефросин в 1490 г. перевел «Повесть о мутьянском воеводе Дракуле», где вампиризма нет, но деяния валашского господаря описаны очень рельефно. Что характерно, в правление Ивана Грозного «Повесть…», судя по количеству списков, побила все рекорды читаемости: современники, возможно, отождествляли жестокого царя с героем текста. На романтические и символические повести русских писателей во многом подействовали известные им западные образцы.

 В культурные времена вампира начали путать с вурдалаком. Картина мира языческих времен потеряла свою отчетливость. Произошло слияние двух фольклорно-мифологических существ. Полное отождествление вурдалака с вампиром — недоразумение. Слово «вурдалак» построено так же, как «волколак/волкодлак» и близко по значению. Так называется кровожадный и опасный волк-оборотень. В средние века Европа знала несколько эпидемий ликантропии — психоза, при котором человек отождествлял себя с волком. Некоторые исследователи считают данное явление связанным с тотемизмом волка и возводят к ритуалам инициации у отдельных европейских племен, но сейчас речь не о том.

 Народные же верования славян той поры каменеют и оседают на дно деревенской традиции, где медленно умирают. Злой колдун после смерти обязательно сделается упырем… Дерево, на каком, согласно русским апокрифам, повесился Иуда (осина), годится для кола, вбиваемого в могилу упыря, чтобы прервать его похождения… Вампира можно отогнать запахом чеснока. Убить его можно только серебряной пулей… Есть основания полагать: дело не только в чудодейственных свойствах ярко-белого металла. Просто пулю на селе свернут из серебряной монеты, а на той выбиты знаки государственности, чего нечистой силе, конечно, не перенести! Жемчужины народной фантазии, шедевры своего рода. Увы, недостаток места не позволяет привести многочисленные «былички» и деревенские мифологические рассказы подобной тематики. Разумеется, вся эта милая домашняя машинерия сознания почти полностью отпала, когда обществу понадобился новый, эмансипированный вампир.

 Литературный бум

Долгое время анализом вампиризма занимались чудаки вроде аббата О.Кальме или М.Саммерса. Французский бенедиктинец О.Кальме (1672-1757) — автор «Рассуждения о явлении ангелов, демонов и духов и о привидениях и вампирах в Венгрии, Богемии, Моравии и Силезии» (1746 , рус. пер. 1867).

Британский «исследователь» М.Саммерс (1880-1948) всю свою жизнь посвятил вампирам и оборотням. Классики нашего золотого века литературы вампира заметили. Кстати, отождествление вурдалака с вампиром укрепилось благодаря стихотворению Пушкина, входящему в цикл «Песни западных славян», являющийся вольным переводом книги-митификации «

Gusla

» («Гусли») П.Мериме. Литературный казус.

«…Ваня стал; — шагнуть не может. / Боже! думает бедняк, / Это, верно, кости гложет / Красногубый вурдалак. / Горе! малый я не сильный; / Съест упырь меня совсем…»

Лермонтовский Печорин поминает в своем дневнике другого вампира — героя одноименной новеллы (1819), в Европе ходившей по рукам и приписываемой перу лорда Байрона. На самом деле ее автором являлся Дж.Полидори (1795-1821), одно время — секретарь и врач Байрона. Полидори вывел Байрона как вампира. Никаких поползновений к вампиризму у поэта не было, но он увлекался мрачными персонажами, и его связь с сестрой (по отцу) Августой давала повод к разговорам, активирующим бессознательный архетип: связь с родственницей → кровосмешение + мрак фольклора = вампиризм, что и использовал Полидори. Тот же мотив устрашающей кровнородственности видим в «Эликсирах сатаны» Э.-Т.-А.Гофмана. В романтическую эпоху вампир — символ дендизма; он оказался востребован в качестве губителя женщин и репутаций.

 Поучительно проследить судьбы вампира в литературе. Когда романтики обратились к фольклору, они населили свои книги разнообразной нежитью. Мотивы вампиризма мы можем отыскать и в сочинениях де Сада, и «Коринфской невесте» Гете, в «Мельмоте Скитальце» Ч.Мэтьюрина (1820), английских готических романах первой четверти XIX в., в писаниях немцев Л.Тика и А.Арнима… Героя романа Дюма «Граф Монте-Кристо» (1845-46) также принимают за вампира.

Фантасты многократно откликались, да и как они могли промолчать. Только два диаметрально противоположных примера. В романе И.Ефремова «Туманность Андромеды» (1955-56) звездолетчики застревают на темной планете, неземная форма жизни питается кровью жертв — совсем как в романе Г.-Дж.Уэллса «Война миров» (1895-97), причем у меня сильное ощущение, что в обоих случаях имеется весьма определенный социально-экономический подтекст.

 Дендизм: вампир «Серебряного века»

Вампир вечен, а бессмертен потому, что уже мертв: мертвого не убьешь. Он вне обычного пищеварения, поэтому его не интересует проза жизни и ее низкие нужды. Он получает высшую квинтэссенцию. «Кровь, надо знать, совсем особый сок» («Фауст» Гете). Это первая форма его изысканной свободы. Вторая базируется на чувстве причастности к тайне и полном неведении окружающих о хищнике, ходящем рядом. Он смотрит на них, как на овечек: феодал, владеющий правом первой ночи. Когда-то и он был таким: обыкновенным человеком… Вседозволенность? Избранность? Особость? Вампиры знают и узнают друг друга. Их число растет. С каждым укусом их братство вовлекает в свой Инфернационал (sic!) новичка. Сперва тот трепещет, но потом ему нравится. Гамма переживания, обслуживаемая мифологемой, велика: от потери девственности до вступления в число заговорщиков, будь то какая-нибудь «Церковь Люцифера» или группа террористов, повязанных, по Ф.Достоевскому и С.Нечаеву, кровью невинной жертвы («Бесы»).

Так миф сдвинулся и поплыл; вектор движения — куда-то в сторону будущих романов и новелл Майринка и еще только назревающего «Носферату» (1922; в роли Дракулы — Макс Шрек).

 Но предтечи помимо уже упомянутых имелись. Вампирические мотивы есть в произведениях Э.По, Ш.Бодлера, П.Бореля. Есть и русский вклад, и он очень хорош. Повесть переводчика гетевской «Коринфской невесты» А.К.Толстого «Упырь» (1841) создана задолго до Стокера, Ле Фаню и Глишича и трактует тайную жизнь высшего общества, помноженную на паранойю «теории заговоров». Философско-мистическая подкладка вещи столь сильна, что о ней специально высказался такой знаток мира иного, как поэт-философ и мистик Владимир Соловьев, с чьим предисловием «Упырь» был переиздан. В нем предвосхищены основные черты модернистского мифа о вампире, который, опираясь на кинематограф и массовое чтиво, вскоре сделается новым краеугольным камнем мироощущения эпохи.

 Расизм, марксизм, нацизм, переливание крови

В конце века позитивизма афоризм «Деньги — кровь общества» стал общим местом. Ширится аудитория той экономической теории, в рамках которой капиталист-эксплуататор тире кровососная банка. Помимо партий, помахивающих флагами цвета крови, множатся тайные общества. Лео Таксиль мистифицирует католиков кознями масонов. Пошел в гору и расизм: учение о «чистоте» крови. Весьма показательно, что именно слово «кровь» долгое время играло роль, заменяло ключевое понятие наследственности, генетического кода.

 Обратная сторона медали — вегетарианство. Полагают, скоро жаркое покажется варварским анахронизмом! Ожидалась полная революция питания под воздействием достижений химии. У А.Франса алхимик произносит речи о временах, когда «…люди будут питаться бальзамами. Внутренности их сократятся на несколько локтей, объем живота в силу этого значительно уменьшится. — Позвольте, — возражает аббат, — я никогда не имел ничего против того, чтобы у женщины был небольшой животик» («Харчевня «Королева Гусиные Лапки»). Актуально до сего дня. Совершенно удивительно, но факт: «период обращения» вампира в сознании человечества как-то связан с обострением интереса дам к похуданию и с повальным увлечением косметологией.

 Девицы и дамы серебряного века крутят блюдца у спиритов, страдают особым видом малокровия — «бледной немочью» — и посматривают на странного субъекта, помесь андрогинна с Вайнингером, теребящего в кармане «бульдог» с одной пулей и брошюрки о сифилисе. Фон для вампира подходящий. Антисемитизм, кровосмешение, однополая любовь, эпидемия самоубийств. Поэты-символисты и французские бульварные романисты, получившие прививку от Бодлера, наперебой пишут о вампирах (только список произведений занял бы несколько страниц).

 Однако мало кто заметил, что к моменту выхода «Дракулы» достижения медиков в области переливания крови перешли ту грань, когда о них узнают все. Первые удачи здесь датируются 1818 г. (Бланделл, Великобритания) и 1823 г. (Вольф, Россия). К 80-м годам XIX в. переливание крови стало широко распространенным и известным явлением. А к 1901 г. Янски и Ландштейнер (Австро-Венгрия) уже уверенно заговорили о проблеме совместимости; еще немного — и откроют группы крови.

В нацистской Германии, фашистской Италии, милитаристской Японии и СССР также в небывало широких масштабах осуществлялись различные медицинские эксперименты. В 1926 г. большевиками был организован Институт переливания крови в Москве, первым его директором стал А.Богданов (1873-1928) – друг Ленина, писатель, ученый, погибший в результате неудачного переливания крови себе. Наука тогда исследовала вопросы продления жизни и омоложения вождей; практиковалась пересадка половых желез, инъекции гормонов... Гениальную пародию «Собачье сердце» М.Булгакова (NB: врача по образованию) можно рассматривать как отклик на такую деятельность.

Далее выходит на сцену гематология: медики стремительно, одну за одной открывают инфекции, передающиеся через кровь.

 Фольклорные же легенды о вампирах полиняли, когда на историческую арену вышли политические режимы-вампиры, возглавляемые фанатиками и мистиками-некрофилами. Парадокса тут нет. Подсознание тоталитарных систем объясняет любые утечки, нехватки (средств, сил, информации) деятельностью вредоносных сил, прибегая к образу нечистых, лиминальных существ. Бесы, крысы, пиявки, змеи… На это место отыскиваются реальные жертвы, даже с избытком. Евреи, цыгане. «Вредные» классы и прослойки общества... Кому нужен настоящий вампир? В последнем романе Булгакова история повторяется как фарс. Самый добродушный в мире вампир — советский вампир! Бухгалтер Варенуха в «Мастере и Маргарите» раскаивается: «Не могу быть вампиром». Сцены бала кровопийц и злодеев всех времен Сатаны не пугают, наоборот, кажутся уютными, хотя и кровавый душ там есть, и акт вампиризма. Но: «Не бойтесь, королева, кровь давно ушла в землю»... Нежить по сравнению с жизнью перестала быть страшной.

 Больше шансов вампир получает в эпоху холодной войны. Агент стал суперменом, вампиризующим на секретах. Укус и отсос — щелчок шпионского фотоаппарата и передача информации по своим каналам. Вовлечение в сеть себе подобных — вербовка и похищение. Вампиризм в виртуальном пространстве сегодня — хорошо оплачиваемое занятие. По компьютерным сетям вместе с вирусами и «червями» снуют способные внуки Дракулы, их интересуют коды банков, информация о закрытых производствах и институтах. В роли жертвы преимущественно богатые развитые страны. В натурально-географическом пространстве ситуация иная: вампирами воспринимаются американцы и немцы, не знающие, как похудеть в то время, когда Азия и Африка загибаются от голода. А международная жизнь и глобализация? Агрессивное поглощение одной компании другой, высасывание транснациональными корпорациями природных ресурсов, «перекачка и утечка мозгов», — все работает на озвученную метафору.

 Последние скандалы с утечкой секретов, связанные с именами Дж.Ассанжа и Э.Сноудена, подлили масла в огонь, являясь подтверждением тезиса: кровью современного общества давно стала информация, и она дороже денег. Причем не всякая, а секретная. И дорываются до нее чаще всего символические «родственники», — иными словами, свои же. История повторяется: вампиры ходят по домам внутри собственного клана.

 Самая горячая точка вампирического ренессанса — новейшие технологии продления жизни/красоты и СПИД. Первое требует комментария. Речь идет о трансплантации органов и тканей, использовании плаценты для омолаживающих средств, доступных увядающим кинозвездам да миллионерам. Клерикалы сравнили такую деятельность с черной магией, якобы использовавшей кровь новорожденных для приворота. Принцип тут, однако, другой: вампирический. Картинка черного будущего: избранное общество, для которого биологическое вещество человечества — средство для использования в целях поддержания собственных жизненных сил.

 СПИД (AIDS) — материя более очевидная. Вирус инфекции, поступающий в кровь. Смерть как следствие контакта с существом особого рода. Известна враждебность, какую обыватель испытывает к определенным группам населения, желая свалить на них мифическую вину за существование «чумы XX века». При десятках миллионах одних только заболевших по всему миру массовое внимание к теме обеспечено.

Кинематограф отреагировал мгновенно. Он вампиризует на теме. К упомянутым Копполе и Поланскому добавим Д.Боуи в фильме Т.Скотта «Голод» (1983), Т.Круза и Б.Питта в фильме Н.Джордана «Интервью с вампиром» (1994), клип М.Фармер, где она сменила имидж хорошей девочки на летающее чудище-вамп. Большую аудиторию имела кинокартина «От заката до рассвета» Р.Родригеса (1996). Внушительный перечень разнообразных фильмов типа «Ван Хельсинга» С.Соммерса (2004) и успешного сериала «Настоящая кровь» А.Болла (2000-е гг.) просто нет возможности привести по недостатку места. Есть и новации. В одной из последних киноверсий вампириады, фильме Джармуша «Выживут только любовники» (2013) дан по-своему замечательный анализ исторического опошления и вульгаризации темы. Изысканные и гуманные вампиры, наследники блестящей культурной эпохи, предстают в нем одинокими несчастными существами, страдающими от собственной элитарности, главной угрозой для них является предательство своей же родни.

 За последние годы вампирская тема пронизала не только бесчисленные сериалы, но и массовое сознание. Искусство развивается по принципу снежного кома и рекуррентного ряда. Наконец-то кино, самое вампирическое из искусств, а также TV сбросили маску, найдя себя в этом зеркале: монстр, качающий из аудитории чувства, деньги и свободное время.

 Отзвук от ящика в черепной коробке

Разумеется, довольно скоро отыскались случаи реального вампиризма — феномена, порожденного массовой культурой и бытовой психопатологией. Уголовная хроника мрачна, омерзительна — главным образом тем, как сказано в «Степном волке» Г.Гессе устами Пабло, что она «оскверняет наш славный мир образов пятнами действительности», смешивает реальную реальность с виртуальной. И в завершение всего — заговорили об «энергетическом вампиризме»; таков был достаточно позорный итог повального, но поверхностного увлечения американской, европейской и российской публикой восточными духовными практиками, цигуном и фэн-шуй в переплетении с темой.

 Тема оказалась настолько проходной, что всерьез сдвигает национальные архетипы. Влияние экрана, все время игравшего с фольклором для получения прибыли, расширяет зону действия древних фольклорных представлений. И поскольку, согласно афоризму О.Уайлда, жизнь подражает искусству, а не наоборот, то в условиях свободы выражения, обязанной своим существованиям скептической цивилизации, не верящей ни во что, фольклорные архетипы вновь становятся влиятельны. Причем именно в той конкретной форме, в какой их транслируют СМИ, телевидение, кино. Контрольный случай. В Китае вампиризующие существа были известны под именем «лис». Они параллельны европейским суккубам и инкубам: лисы-оборотни, духи давно умерших людей, прикидывались живыми девицами и ловили мужчин, чтобы вступить с ними в связь. Мужской вампиризм дальневосточному региону известен меньше: доминирование сильного пола и кровавая практика правления полубезумных ванов и не вполне нормальных императоров вроде Цинь Ши Хуанди была и без того на слуху и не требовала специальной мифологии. Вера в «лис» породила целую литературу: лисы-оборотни любили, шалили, иногда даже помогали юношам, но долгая связь с ними приводила тех к истощению жизненных сил: «инь» поглощала «ян». Отдельно кровь китайские лисы не пили, хотя помрачение и смерть вызвать могли (сексуальный вампиризм).

 Казалось бы, при наличии подобной альтернативы западной мифологии Китай должен быть относительно устойчив к деталям темы, но нет! Влияние американского видеопроката настолько велико, что после выхода сериала «Дневники вампира» в КНР выпустили напиток красного цвета под название «Питьевая кровь» (пользуется большим спросом у юнцов).

 Будущее?

Каждый новый укушенный, вспомним, также становится вампиром. Что равносильно инфицированию и передаче «культурного кода». В чем он заключается? Прежде всего: вампир получает квинтэссенцию жизненных соков в уже готовом виде. Ему не нужно трудиться и вырабатывать ее самому. Его заботы — поймать удобный момент и укусить. Точно так же поступает в природе хищник, а в социальном мире — вор, аферист, рантье и... налоговый инспектор. Вампир противопоставляет себя обществу «травоядных», полагая, что достоин высшей доли. Он острый индивидуалист, с невиданной свободой паразитирующей на ничего не подозревающем человечестве. Однако вампир сам готовит себе (и собратьям) адское будущее, через укусы умножая число «избранных» членов своего сообщества.

 Постепенно избранное общество разрастается. Вампиры своей смертью не умирают, а питаться надо. Вовлекающий в зону своего влияния все новых с неограниченным сроком жизни вампиризм с неизбежностью даст в легко прогнозируемом будущем печальный итог. Стратегия вовлечения приведет к оскудению и, наконец, к полному исчезновению внешних ресурсов (то есть «профанного» человечества). Число всех живущих, - живущих вечно, - и число вампиров на планете совпадут. Задача питания и поддержания баланса станет невыполнима, и тогда? Перспектива напоминает эпизод из киносаги Джармуша или метафору утопического романа Э.Бёрджеса «Вожделеющее семя» (1962), в котором человечество вынуждено питаться человечиной вследствие дефицита белковых ресурсов.

 Новый культурный герой обычно появляется в эпоху новых коллективных тревог человечества. Супершпион Джеймс Бонд Я.Флеминга, рок-музыка и «Бродяги дхармы» Дж.Керуака появились одновременно в эпоху «холодной войны». Экологический кризис, глобальное потепление и убывание ресурсов, со все возрастающим размахом идущая эпидемия потребления тревожила и тревожит сегодня умы миллионов, от «ретроградов» до «прогрессистов», от папы Римского и Солженицына до членов Римского клуба, финансистов и футурологов. Вполне реальные явления вполне могут служить действительным фоном, тихо и по ночам подпитывающим триумфальное шествие нового культурного героя. Такова модель.

 Но что бывает, когда один вампир укусит другого, фольклор и мифология не говорят.