история, культурология и семиотика: подкладки литературного памятника

 ВВЕДЕНИЕ

 Считается, что первая редакция русского «Домостроя» составлена в Новгороде Великом в конце XV – начале XVI века. Вторая, значительно переработанная, редакция (которая далее анализируется), собрана и заново отредактирована выходцем из Новгорода попом Сильвестром, влиятельным советником и воспитателем молодого русского царя Ивана Васильевича Грозного.

Судьбы этого литературного памятника и отношение к нему в нашей стране оказались весьма переменчивыми и прихотливыми. Сначала он претендовал на то, чтобы сделаться орудием государственной политики. Затем надолго стал книгой, почитаемой почти исключительно людьми «древлего благочестия», то есть преимущественно старообрядцами; далее XIX век усилиями радикальной журналистики закрепил за ним роль жупела. «Домострой» предстал как квинтэссенция отсталости и крепостничества. В советское время «Домострой» отброшен и забыт. Сегодня он вызывает к себе самый пристальный интерес, что выразилось в неоднократных переизданиях.

Реабилитаторы «Домостроя» видят в нем благие основы степенной, религиозной, нравственной жизни русского народа. Некоторые «новые русские» склонны идеализировать патриархальную старину и находят в «Домострое» реалистическое изображение семейного и общественного обихода. Интерес к памятнику растет. Логика нынешних реабилитаторов такова: «Домострой» ценен уже тем, что вписывается в православные основы и устои российского жизнеустройств, темные же его стороны можно списать на счет породившего его времени, на грубость тогдашних нравов, которые автор жаждал улучшить и смягчить.

 Женщину били смертным боем – «Домострой» советует этого отнюдь не делать, а «вежливенько» постигать плеточкой без свидетелей. Обман и воровство процветали – автор рекомендует быть аккуратным и честным. Навет, донос, клевета, площадное зубоскальство были делами обычными – автор «Домостроя» учит быть обходительным, серьезным, слухов не распускать, доносчиков не слушать и им не верить, а пьянства и грубой брани не допускать. Чем, казалось бы, плохо?

 Спору нет, реальная жизнь отразилась в тексте и подтексте этого произведения, но едва ли прямо, скорее в скрытой, часто дозированной, а иногда даже вытесненной (во фрейдистском смысле слова) форме. Не представляя отчетливо, какой была роль тогдашней литературы и в какой степени жизнь влияла на нее (и наоборот), без ясного прослеживания всей системы взаимосвязей «Домостроя» и его автора со своим временем и с институтами общества тогдашней Руси, мы рискуем ничего не понять в этом литературном памятнике. Давно пора разобраться: что есть «Домострой» и что он не есть.

 Мифы вокруг него, противореча друг другу, трогательно сходились в одном пункте. Мистик, визионер и гностик, «русский Блейк» Д.Андреев считал, что «…Сильвестр сделал попытку, значение которой не вполне осознано до сих пор. «Домострой» есть попытка грандиозного религиозно-нравственного кодекса, который должен был установить и внедрить в жизнь именно идеалы мировой, семейной, общественной нравственности. Задача колоссальная: ее масштабы сопоставимы с тем, что осуществил для своего народа Конфуций…» (Из «Розы Мира»).

Позитивист, радикал, публицист-народник 2-й половины XIX века Н.Шелгунов, отметив, что «…Домострой царил у нас повсюду, во всех понятиях, во всех слоях общества», далее говорит: «Сильвестр, собравший «Домострой», был для нас, русских, тем же Конфуцием, который тоже не сочинил ничего своего, а только собрал плоды народной мудрости и практических правил и подвел им итог».

Занятно, что в один голос упомянут почему-то китайский философ Кун-цзы, а не грек Ксенофонт. Вероятно, замечание Шелгунова попадалось на глаза Андрееву и запомнилось.

Неудача Сильвестра подчеркивается обоими столь не схожими авторами. Д.Андреев замечает: «Сильвестру, как известно, удалось сложить довольно плотно сколоченную, крепкую на вид, совершенно плоскую систему, поражающую своей безблагодатностью. Ни размаха (…), ни духовной красоты…» Также и Шелгунов, как видно из цитаты, подчеркивает в своей отрицательной общей оценке неоригинальность системы Сильвестра, ее вторичный характер.

Царил ли действительно Домострой (в кавычках и без) во всех слоях общества, предстоит еще разобрать. Уникальность «Домостроя» в русской культуре и российской жизни прежде всего в том, что после него долго не предпринималось сравнимой попытки нормировать весь круг жизни, особенно семейной, на какой-то отличной от нормативного права основе, например, основываясь на сверхчеловеческом императиве-авторитете; из советских документов с ним можно сопоставить разве что одиозный «Кодекс строителя коммунизма».

 «Домострой» трактует в основном духовную, семейную и правовую сферы быта; их-то и следует коснуться подробнее.

 РОССИЯ ДО И В ЭПОХУ «ДОМОСТРОЯ»

 Брак и семейная жизнь

«Домострой» - книга эпохи реформ; ясно, что его автор пытался взять более высокую ноту, чем «средняя температура по больнице»: он желал реформировать и улучшить современную ему реальность в согласии с идеалом. Какова же была эта среднестатистическая реальность?

 Жизнь городов, малых посадов и деревень России была сильно окрашена аграрно-магическим, языческим мироощущением. Функцию законов на деле выполняли неписанные правила, запреты, обычаи. По ним девушка не всегда была во власти отца и семьи: ей предоставлялась некоторая самостоятельность. Законы раннего времени также предусматривали штрафы и кары в случае, если девицу принуждают силой выйти замуж, а она, не желая брака, причинит себе смерть или увечье. Древнерусские княжеские уставы считают виноватыми в этом случае отца и мать.

Упрощенно говоря, в глубокой древности женщина в славянском язычестве понимается не как человек второго сорта, но как совершенно иной человек, лучше сказать, иное существо: самостоятельная таинственная сила. Что оставляло некоторую свободу, ритуальную по своей природе, основанную на магических запретах и страхе. Девичьи праздники, женские обряды были суверенной областью. В ответ мужское сознание испытывало почтение перед неведомой женской силой, нередко переходящие в маниакальные подозрение и неприязнь. В языческой варяжской древности встречались отдельные случаи первобытной «эмансипации» женщин – женщины-богатырки, воительницы, чем-то напоминающие вульгарные представления о валькириях германской мифологии. Их образы запечатлены во многих русских былинах северного цикла. Конечно, ко времени Сильвестра многое из перечисленного оставалось уже в лучшем случае рудиментом сознания или баснословным преданием.

В семье функции между мужским и женским началами разделялись не только по ролям, но и территориально. Женщине, коротко говоря, принадлежало и приписывалось внутреннее пространство, мужчине – внешнее. Это делало хозяйку дома сильной фигурой. Мужчины часто отсутствовали – служба, армия и война, торговые поездки, работы на господина вдали от семьи (по оброку). Женщине не полагалось покидать дом, «кочевой потенциал» в основном — принадлежность мужского населения России. В описанных условиях большуха (жена отца или старшего сына) имела определенную власть не только над всем женским, но и над младшим мужским населением дома. К тому же авторитет женщины обеспечивался связью с печью, очагом (чрезвычайно почитаемыми у славян), едой, влиянием на детей, материнством, изготовлением и украшением одежды и т.п.

Взаимный страх, недоверие и непроницаемость полов были значительны. Для того, чтобы «обезвредить» невесту, в день свадьбы совершалось специальное банное действо: «смывание крáсоты», причем под последней понималась не столько внешняя пригожесть, сколько магическая сила девичества, набранная невестой в девичьих ритуалах. Мужчина и женщина той эпохи имели в высокой степени отличное друг от друга воспитание (в роли юноши и девицы соответственно); а те, в свою очередь, были закономерным продуктом своеобразных малых коллективов: круга юношей и круга девиц, имевших как собственные мифы, так и свой жесткий кодекс поведения. Соответственно, женская/девичья ментальность в сильной степени отличалась от ментальности мужской/юношеской. Степень откровенности и доверия сторон в супружестве была низкой. Судя по материалам, жены боялись, часто ненавидели своих мужей; мужчины боялись жен, ожидая от них лжи, подвохов, измен, отравления. Жены ценились ими мало, но так же мало склонны были ценить своих мужей и женщины. Разумеется, отрыто это не демонстрировалось; кроме того, жизнь знала и редкие исключения. Но в целом браки не совершались по любви, нередка была громадная разница в возрасте, взаимного уважения ждать было трудно.

Отношения полов в семье понимались также (в противовес патриархальной библейской модели долженствования) как вражда двух родов, к которым принадлежали муж и жена до брака. Имеется в виду как вражда полов, так и вражда семей (родов) мужа и жены, что подкреплялось магическими представлениями в символическом ментальном поле. (См.: Левинтон Г. Мужской и женский текст в свадебном обряде (свадьба как диалог). // Этнические стереотипы мужского и женского поведения. - СПб., 1991).

 Как известно, в Европе и Азии развод до христианства и в первые христианские века практически был возможен. Брачные союзы поначалу заключались не в церкви. Развод «по факту» с разъездом супругов был нередким явлением. При этом женщина обычно возвращалась в дом отца и/или матери. Позже, когда каждый брак стал церковным, и об официальном разводе рядовая женщина не могла и мечтать, у нее оставались, кроме бегства, криминальные и опасные для нее средства избавиться от мужа: убийство, открытая измена с социально значительно более высокопоставленным партнером (муж-крестьянин бессилен перед боярином), а при высоком статусе мужа – донос на него.

 Мужьям низших сословий случалось «пропивать» своих жен; весьма часто муж и жена не проживали вместе и годами не видели друг друга. Любовь в русских песнях – всегда любовь на стороне, любовь ворованная. В фольклоре любовник коннотирован положительно, муж и семейная жизнь – отрицательно. Не встречается песен о счастливом замужестве. Иноземцы отмечают частые побои в русских семьях. «Бьет – значит, любит» - давняя, но неправильная русская пословица.

 «Иностранцы рассказывают замечательное событие, - пишет Костомаров, - жена одного боярина, по злобе к мужу, который ее бил, доносила, что он умеет лечить подагру, которою царь тогда страдал; и хотя боярин уверял и клялся, что он не знал этого вовсе, его истязали и обещали смертную казнь (…) Жена взяла свое. Но еще случалось, что за свое унижение женщины отмщали обычным своим способом: тайною изменой. Как ни строго запирали русскую женщину [речь, конечно, идет о высших слоях общества – В.И.], она склонна была к тому, чтобы положить мужа под лавку, как выражались в тот век (…) Рабство всегда рождало обман и коварство. Часто женщина напивалась пьяна и тогда, если только представлялся случай, предавалась первому мужчине» (Костомаров Н. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях. - М., 1992).

 Однако чем глубже в старину, тем больше страха и уважения к женскому началу. В Киевской Руси «…родителям случалось заключать письменный договор с зятем, чтобы он не бил жены», а в крестьянском (не городском) быту женщина «…хотя и находилась под гнетом тяжелых работ (…), но, по крайней мере, ее не держали взаперти. У козаков женщины пользовались сравнительно большею свободою: жены козаков были их помощниками и даже ходили с ними в походы» (Там же).

 Правовые установления и церковь

Правовое положение женщины на Руси было достаточно тяжелым. Я.Щапов в работе «Государство и церковь древней Руси X – XIII веков» (М., 1989) сообщает: «По древнерусскому праву, дочери не получали наследства, и общество было заинтересовано в том, чтобы они были обеспечены браком еще при жизни содержавших их родителей, в противном случае они оказывались без материальной поддержки и их должна была содержать община или они должны были нищенствовать». Положение, чем-то напоминающее статус вдов средневековой Индии. Сравнение тем более имеет под собой почву, что по ранним славянским обычаям, зафиксированным арабским торговцем и путешественником Ибн-Фадланом, на костер вождя, князя некогда добровольно всходила одна из его жен. По Кормчей книге, существовал церковный запрет на умыкание невесты для языческого брака с ней, похожего на обряд похищения невесты у других народов (например, индийские типы брака «асура», «гандхарва» и «ракшаса»), но этот запрет не всегда соблюдался. Запрет, по мнению историков, был скорее связан с интересами церкви: за свершение таинства брака полагалась плата местному попу.

 Двоеженство, традиционное для древнейшего языческого быта, наказывалось, но фактически было живуче. Еще долго после отмены его в низовой мистике сохранялось верование, что так называемых «рожаниц» - небесных покровительниц, символических предков по женской линии, от которых зависит судьба каждого новорожденного, - две. Вообще преобладал сырой, неопределенный взгляд на брак, вплоть до очень циничного. Необходимым средством закрепления права на жену считалась ревность и демонстрация власти над ней. Побои жены не преследовались и даже …вменялись мужу в нравственную обязанность: «жену секли, как маленького ребенка (…) Кто не бил жены, о том благочестивые люди говорили, что он дом свой не строит и о своей душе не радеет, и сам погублен будет и в сем веке, и в будущем, и дом свой погубит» (Костомаров). Вспоминается средневековая пословица: «Кто жалеет розгу, тот губит ребенка».

 Поэтому несмотря на известную тенденциозность конкретных цитат, на месте отношений «муж/жена» просвечивает грозный архетип отношений: «отец/дочь». Ритуал свадьбы говорит о том же: передавая дочь в руки мужа, ее отец символически стегал ее плетью, затем передавал плеть мужу из рук в руки вместе со своими отцовскими правами на дочь, так что муж становился «вторым отцом».

В старину убийство женщины высокого рода влекло за собой виру (штраф) в половину того, что следовало выплатить за убийство мужчины того же сословия и ранга: 40 гривен за мужчину, 20 – за женщину. Вира взималась по суду, если род убитой подавал жалобу на убийцу. Суд разрешал обиженной стороне либо месть роду убийцы, либо, по выбору – получение штрафа. Штрафы были столь велики, что большинство русских предпочитали виру мести.

Изнасилование порицалось и наказывалось в случае знатности рода девушки или женщины. О наказании за то же преступление в отношении девушек и женщин низших сословий, тем более из крепостных рабынь, упоминаний в документах той эпохи отыскать не удалось. Однако в соответствии с русским правом, господин, владеющий изнасилованной крепостной девушкой (женщиной), мог расценивать это как ущерб своей собственности или обиду, нанесенную его праву собственности. В этом случае он мог требовать возмещения убытков, вплоть до предоставления самоличной расправы над обидчиком, если тот оказывался собственностью другого господина. Если же обидчик был из его собственного рода, а крепостная принадлежала главе рода, инцидент считался внутренним со всеми вытекающими последствиями.

Право первой ночи нигде законодательно не зафиксировано. Однако по отношению к крепостным оно осуществлялось (в чем видят как пережитки магии, так и свидетельство бесправия низших сословий), но чаще у знатных господ вплоть до XIX века заводились крепостные гаремы.

На развод могла рассчитывать женщина очень высокого звания – и только в том случае, если это было нужно ее мужу. Вдовы-княгини, однако, если они обладали средствами, авторитетом и властным характером, часто имели весьма высокий статус и фактически правили своим родом, хотя формально его мог возглавлять старший сын.

С ростом влияния монастырей появился новый способ избавиться от ставшей не нужной, нелюбимой жены – заточить ее в монастырь. Разрыв с мирской жизнью означал и разрыв брачных уз. Так, Иван IV был женат несколько раз. Жену можно было отправить в монастырь под каким-нибудь благовидным предлогом (например, бесплодия). Смерть жены-монахини можно было ускорить, увы, что также бывало.

Церковь, конечно, внесла лепту в формирование брачного права. Поначалу долгое время брачная церемония была вполне языческой. И после принятия Русью христианства еще длительное время священник продолжал быть нежелательным участником брачного пира: «Языческие обычаи в описании свадьбы несомненно преобладают над христианскими, даже священник в застолье оттеснен на задний план, туда, на край стола, за миски…» (В.Колесов, предисловие к одному из изданий «Домостроя»). Историк С.Соловьев, считавший, что государственные отношения древней Руси формировались условиями родового быта, когда во главе семьи стоял деспотичный отец, полагал влияние церкви смягчающим фактором. Поначалу отчасти это было так. Но несомненно и то, что в дальнейшем характер влияния христианства на общество значительно изменился: оно приняло деятельное участие в ограничении прав, оформлении и закреплении привилегий сильной стороны, закрепощении женщины. После первоначального смягчения и нормирования брачно-семейных отношения наступила их «формализация» и ужесточение. Изменилось и само русское православие, испытав в XVXVI веках влияние переводной византийско-болгарской литературы; большинство из переведенных книг имело аскетико-ригористический взгляд на женщину как на существо нечистое, «сосуд диавольский» и т. п.

Восточная патристика с ее тяготением к антифеминизму, оказала огромное влияние на православие России. Предписания «Домостроя» мягче, чем жестокость и ригоризм переводных византийских сочинений, написанных в VI XIII веках, типа получившего большое распространение сочинения «О злых женах», и иных. Например, «Слово о челяди» (из «Златой чепи», XIV в.) рекомендует бить челядь, слуг и жену розгами с нанесением ран – до 30; в «Повести о Горе-злосчаcтии» находится даже составленная виршами «Похвала розге». (См.: Буслаев Ф. О литературе. Исследования. Статьи. - М., 1990).

Исследователь «Домостроя» Колесов резонно замечает, что у Сильвестра «…идеал Дома во многом сближался с идеалами монастырской жизни». Видимо, автор «Домостроя» занимает промежуточную позицию, отвергая и «правое реакционерство» учительной православной литературы, и «левый анархизм» грубых непросвещенных нравов. Остается, правда, задуматься на досуге, в большой ли мере подходит идеал монастырской (аскетической) жизни для жизни семейной.

 В свете сказанного выше об антифеминизме Церкви и почерпнутых из византийской литературы аскетических идеалах — не удивительно, что в русском православии до самого последнего времени было на редкость мало местночтимых женщин-святых, и почитание их не развито.

«Не более как за шестью русскими женщинами сохранилась (…) эта высокая честь; да и те все были княжеского звания. Русская женщина имеет полное право жаловаться на невнимание к ней старинных грамотников», - сообщал Буслаев в середине XIX в., говоря об общерусских святых. В XVIII веке была составлена «Книга, глаголемая «О российских святых», где приводятся жития местночтимых святых. Всего их более 300, но из них всего 26 женских, причем включая уже упомянутых 6 общерусских. Зачастую святой считали жену святого мужа. Обращает на себя внимание и то обстоятельство, что «…все они почти без исключения княжеского рода (…) Иногда даже чествование простирается на целую фамилию: на сестер, дочерей, даже на снохх», - отмечал тот же Буслаев.

Нельзя не указать и на особенности почитания образа Богородицы, столь популярной на Руси. Особенно чтились местные иконы ее, которых было так же много, как и областей, что указывает на нерасторжимую связь архетипов земли, территории и женского начала. К этому мы еще вернемся. Образ Богородицы = Богоматери слился в русском православии с образом Богини-Матери языческих времен (Параскева-Пятница). При этом чем больше почиталась небесная Богородица, тем больше подозревались женщины земные, что закономерно для ортодоксального мировосприятия, жестко противопоставляющего дух и плоть.

 ЭПОХА «ДОМОСТРОЯ» - ЭПОХА ПЕРЕЛОМА

 Во всех без исключения сферах жизни русского государства в XVI веке происходил резкий перелом с потрясениями. Складывался новый для страны тип рационализма: система вертикальной иерархии, игнорирующая традицию и природные права, зиждившаяся исключительно на политической целесообразности и включающая милитаризацию и централизацию всего общества во главе с царем-помазанником, иначе говоря, происходило рождение и оформление режима самодержавия.

В политике XVI век выдвинул новую для России идею царя - неограниченного государя-самодержца. Мысль избрать для Великого князя новый титул и легитимизировать его принадлежала, по всей видимости, митрополиту Московскому Макарию. Неограничеснность власти стала закономерным, а не случайным аспектом. Поначалу в Судебник просачивается статья о том что единолично царь законы не принимает, но затем чрезвычайно быстро происходит становление абсолютизма, для укрепления которого требуется внутригосударственный террор (опричнина). Следуют попытки раздвинуть границы русских владений на Юг и Запад, дальние разведывательные походы на Восток вглубь неизведанных еще просторов; параллельно идет форменная гражданская война с территориями, хранящими традиции торговой вольности (Новгород Великий и Псков).

Иван IV крайне жестоко расправлялся со старинным родовым боярством, хранящим дух региональной вольности, древней самостоятельности, но и самодурства, дикости, непросвещенности. Дикость оружием искоренить не удалось, а вот самостоятельность территорий и ростки свободы центр подмял под себя. В связи с этим интересно отметить, что в известной исторической концепции А.Ахиезера о российских историко-экономических циклах «…в оппозиции авторитаризму дана не демократия, а локализм… Противопоставление авторитаризма и локализма – один из важнейших моментов теории Ахиезера. На массовом уровне оно проявляется в противоречиях между центром (центральной властью) и местными властями» (Материалы «Круглого стола», посвященного концепции Ахиезера).

Царь делал ставку на служилых людей, подчиненных вертикали, а местные, региональные, да и любые традиционные боярские элиты безжалостно уничтожал. Если их терпели, то лишь тогда, когда они теряли даже тень самостоятельности. Вероятно, в глазах самого самодержца государство превращалось в самоцель, а из его переписки следует, что он мыслил государство как жесткий механизм со сквозной контрольностью (сверху вниз, но не снизу вверх) и подчиненностью, а все земли и княжества в конечном итоге объявлялись личной вотчинной собственностью одного рода, одной личности – царя (см. Р.Пайпс. «Россия при старом режиме»).

Произошло это не сразу. Периоду единоличной диктатуры царя Ивана, максимально полно выразившейся в опричнине, предшествовал плодотворный, но неопределенный период управления страной кругом единомышленников. Данный круг советников кн. Андрей Курбский называл «Избранной радой». Туда вместе с царем Иваном IV входил, возможно, и сам кн. Курбский. Несомненными ее членами были также знаменитый Алексей Адашев и автор русского «Домостроя» поп Сильвестр. Молодой царь находился под влиянием своих советников, которые, по свидетельству современников, правили страной. Забегая вперед, необходимо заметить, что по мере захвата царем Иваном диктаторских полномочий все члены Рады испытали превратности судьбы, а кн. Курбский бежал из России, став едва ли не первым «невозвращенцем». В годы Рады планировались великие реформы, подавались в виде челобитных разнообразные проекты и сочинения, полемически трактующие вопросы государственного строительства: от того же «Домостроя» до сочинений Ивана Пересветова, рекомендовавшего русскому престолу взять за образец Османскую империю (некоторые полагают, что сочинения Пересветова написаны самим царем).

В религиозной и церковно-государственной областях происходили важнейшие сдвиги. Во-первых, только в XVI веке по-настоящему умерло язычество, оплотом которого были окраины Московского царства. Как его отец и дед, Иван Грозный свои набеги в числе прочего прикрывал нуждой борьбы с «еретиками»; Новгород несколько раз за столетие сжигался и разграблялся московским царством, хотя дело было, конечно, не в еретиках.

Во-вторых, Церковь все теснее сливается с государством, если не подминается и поглощается им. Государственное православие на Руси осознает себя активной, воинствующей – окончательно победившей – инквизиционной силой. Иван Васильевич Грозный был первым «помазанным» на царство великим князем (это случилось в 1547 году, когда Ивану было 17 лет): на него надели венец в ходе специально разработанной церковной церемонии венчания. Титулатуру «царь» (в одной западной грамоте imperator) неофициально и полуофициально уже использовали его отец и дед. В фигуре первого официально венчанного царя соединились политический деятель и религиозный лидер, крупный писатель на религиозные и светские темы. К концу правления Ивана Васильевича московиты были уверены, что в нюансах веры их царь разбирается лучше всех. Идея царя, взятая из Ветхого Завета, имела острый религиозный подтекст, который мы сейчас осознаем слабее.

При Иване Грозном Церковь теряет самостоятельность, последняя и так была невелика, а теперь ее больше нет: попытки выразить недовольство массовыми репрессиями, звучавшие из уст относительно независимых церковных деятелей вроде убитого опричниками Федора Колычева, смолкают. Эксцессы порицания самодержца случаются теперь только с юродивыми.

В-третьих, внутри самой Церкви шла борьба «стяжателей», осифлян (иосифлян), последователей и единомышленников Иосифа Волоцкого) с «нестяжателями», идеи которых выразил заволжский старец Нил Сорский. Речь шла о том, позволено ли церквям и монастырям заниматься хозяйством, иметь землю, крепостных, денежные средства, имущество, стремиться к получению прибыли (то есть, по мысли Нила, служить маммоне) или это несовместимо с евангельскими заповедями бедности. Сильвестр колебался в своем сочувствии «нестяжателям».

В середине века был созван Стоглавый Собор, явившийся вехой в делах законодательства и делах церковных; готовился он «нестяжателями», а по решениям оказался «стяжательским». В числе прочего, решением Собора был введен институт протопопов – надсмотрщиков и начальников, призванных следить за нравственностью, чтением Писания, исполнением обязанностей приходскими попами и дьяконами. Ввели духовную цензуру. Установили твердую плату за свершение брака. Происходила унификация церковных уставов по всему государству, а к концу века «в муках» появится первый российский патриарх...

В идейной и культурной областях наблюдался явный перелом от общей атмосферы провинциализма к вселенскому реформаторству. Множество симптомов подтверждают сказанное. Тут и попытки самого Ивана переписать все летописи (и уничтожить неугодные), и введение книгопечатания, и модернизация армии, особенно артиллерии, по западному образцу. Подобные тенденции не носили «западнического» характера в позднем, либеральном смысле этого слова – в них нужно видеть чистый практицизм. Царь лелеял далеко идущие планы по возвышению престижа Руси в Европе и на Востоке, видя в этом сильное средство укрепления своего авторитета внутри страны. Он ревностно заботился о своем имидже военачальника и победоносного властителя, и не без успеха. Несмотря на то, что почти все его самостоятельные военные кампании были проиграны, после взятия Казани военную «славу» царя можно проследить по народным историческим песням, сложенным пушкарями, которым Иван IV оказывал преференции.

В высших кругах общества в идейной сфере в XVI веке наблюдался резкий рост патриотических настроений. Митрополит Макарий, в свиту которого входил поп Сильвестр, редактируя «Четьи Минеи», впервые вводит в эти житийные книги множество житий русских святых. Около того времени выдвигается нашумевшая в исторической литературе концепция инока Филофея: «Москва – третий Рим, а четвертому не бывать!» - претензия на лидерство Московского царства в делах веры (и не только в них) во всем христианском мире. Православие Руси ощущает себя единственно правильной верой, а население России даже жителей Европы считает в простоте душевной «нехристями».

Нравы и правовая сфера также находились в стадии кризиса и борьбы. Первые были, судя по документам эпохи, грубы и раскрепощены до крайности. Как только строгий взгляд начальника исчезал, тут же начинались безобразия, мздоимство, беззаконие, предательство и казнокрадство. Жестокость и бесправие были нормой. «Отчего не воровать, коли некому унять» - старинная русская пословица, причем слово «воровство» включало в себя разные виды бесчинств: убийство, разбой, бунт, кражу, подлог, вероломство, клятвопреступление.

Запуганность и беспредел – две стороны одной медали. Основная причина подобного положения в том, что на Руси изначально шла борьба двух «законов»: обычая и указа. Обычай еще не отвердел в настоящий закон; указ же, по сути, имел мало шансов стать законом, так как не был освящен ни временем (традиционный аспект), ни согласием сторон (легитимирующий аспект). Более того, указ норовил то и дело отменить как старый закон, так и обычай, поэтому виделся его противниками как произвол. Сила боярства была в трудно отмирающих обычаях, неписаных правилах и прерогативах; в них же была их идея Права. Но идея Права центральной власти была иной. Она базировалась на силе и авторитете, харизме царя, новом рациональном и силовом мышлении. В борьбе указа с обычаем не рождался закон, получалась мозаика правил, разных для каждой области жизни, при этом сами правила представляли собой противоречивый конгломерат перелицованных законов и обычаев.

 «Избранная Рада» в союзе с молодым царем попыталась ввести единые для всех законы, подвести державу под единый знаменатель, особенно в юридической, судебной сфере. Выработка нормированного права внешне выглядела как построение «правового государства», на практике же обернулась огосударствлением всего и вся, включая и подданных.

Параллель отношения «царь/страна» - «муж/жена»

ясно видна на материале русской истории. В паре «князь/волость» князь считался мужским элементом, волость – женским. «Бросил Всеслав жребий о девице, себе любу» («Слово о полку Игореве») означало, что князь Всеслав выбирает город и волость на княжение. «О Русь, жена моя!..» - восклицает кн. Дмитрий Донской в стихотворении А. Блока. Такое понимание - скорее дань традиционным ментальным ценностям, чем новаторство поэтов.

В означенной паре «властитель/территория» происходит борьба и поддерживается некий динамический, циклический тип равновесия. Перевес рационально-волюнтаристического начала (князь) над его «парой» (управляемой территорией - волостью) должен сказаться и на взаимоотношениях в паре «мужское/женское» в ментальной сфере, а иногда также и в жизненной сфере, что хорошо подтверждается историческими наблюдениями. В эпоху централизаторских реформ в России, когда общество переживало кризис и перелом, гармония обоих начал утрачивалась. Конечный результат зависел от удачи или неудачи централизации. В случае, если централизация захлебнулась, верх брали регионализм + некоторая «славянская анархия» в вопросе свободы женщины. Если же централизация была успешной, то получался авторитарный централизм + лишение женской сферы автономии с вмешательством государства в мельчайшие детали семейных отношений и деторождения.

 Модель взаимоотношения женского начала с государственным началом интересно описывается у С.Айвазовой: «...и в доме, в «частной» сфере женщина оказалась подчиненной мужскому авторитету, стала объектом власти мужа. Может быть, дело в том, что в этом разделении труда участвовала еще и третья сторона – род, стремившийся полностью контролировать поведение того существа, которое обеспечивало его воспроизводство? Она-то, эта третья сторона, и поддержала мужчину в его претензии на господство, на власть». (Айвазова С. К истории феминизма. // «Общественные науки и современность», 1992, № 6). В эпоху «Домостроя» нишу «рода» заняло свирепое и всесильное государство нового типа. В XVI веке ценой внутреннего террора (опричнины) и полного подавления свободы в стране жесткая централизация на время была достигнута.

«Домострой» только отчасти подготовил этот перелом. Написанный до опричнины в период мягких проектов и государственной неразберихи, он предполагал фиктивную «гармонию без равновесия», а договор сторон считал подразумевающимся по умолчанию. Однако, как тут же доказал ход истории, подразумеваемое по умолчанию может быть легко отброшено, словно его и не было.

 ПОП СИЛЬВЕСТР И ЕГО ОТНОШЕНИЯ С ЦАРЕМ

 Автор-редактор «Домостроя» поп Сильвестр (в иноках Спиридон) – фигура колоритная, загадочная и противоречивая. Он сделал стремительную карьеру при дворе, став священником Богоявленского собора в Кремле и воспитателем молодого царя Ивана. Был одаренным литератором и владельцем богатейшей келейной библиотеки. Проявил себя как дипломат, умел лавировать между «партиями» и группировками. Одни исследователи «просвещенным влиянием» Сильвестра на царя объясняли счастливые перемены в характере царя Ивана, другие полагали, что Сильвестр привил молодому царю религиозный фанатизм.

Высказывалось мнение, что Сильвестр был личным духовником Ивана Грозного, но оно достаточно спорно. Однако возможно, что у Ивана был не один духовник. Сильвестр был педагогом, но своеобразным: имея «видения», он пугал молодого царя Страшным Судом, внушал ему идею, что царь лично будет отвечать перед Богом за всю страну. Своей цели Сильвестр добился, однако результат был по-русски оригинальным: царь усвоил принцип своей неподотчетности людскому суду. Царя может судить только один Бог.

Веру в божественный авторитет царской власти можно отыскать во многих сочинениях той эпохи, но в «Домострое» она выражена Сильвестром по-своему. Царь – господин над всеми подданными, как хозяин дома – над своими домочадцами. Противовесом всевластию в наставлениях Сильвестра выступает мягкосердечие, вера, страх божий. Но напрасно было бы ожидать их от его царственного воспитанника. «Домострой» был составлен и отредактирован Сильвестром в период хороших отношений с царем Иваном. Но в 1560-м или, по другим данным, в 1564 году самого Сильвестра постигает немилость. По одним данным, царь прогоняет его, не желая слушать его наставлений (позже Иван Грозный охарактеризует Сильвестра: «невежа поп»), по другим – то была «добровольная» отставка. След Сильвестра теряется. Предполагают, Сильвестр мог постричься в монахи в Кирилло-Белозерском монастыре, где имеются вклады на его имя и некоторые книги из его библиотеки; скончался он до 1577 года (некоторые авторы называют Соловецкий монастырь его последним пристанищем). Андрей Курбский был уверен, что Сильвестр насильно отправлен царем в ссылку, а там убит. Царь в переписке возражает ему, говоря, что это не более чем слухи. Бесспорно одно: сын Сильвестра Анфим Сильвестров, которого отец устроил на хорошую должность, продолжал пребывать в благополучии, служил в Смоленске в таможенном приказе, и его род попал в синодик Успенского собора, чего трудно было бы ожидать в случае репрессий: царь обычно не миловал семей репрессированных.

Отставка Сильвестра была закономерной. Он выступал против кабального холопства: сам лично «изодрах» кабальные записи своих холопов и «попущах» их на волю. Иван Пересветов (кем бы он ни был) писал, что холопы должны стать постоянным войском. Сильвестр же стремился не к этому. Он укреплял торговое и посадское сословие. Освободившиеся рабы, по его мысли, должны были стать вольными хлебопашцами. Поэтому его считают иногда выразителем морали и этоса «предбуржуазных» слоев тогдашней России – посадского и купеческого люда. Возможно, тут сказывались его новгородские корни. У Сильвестра было мало общего с «ордынским» по генезису Московским царством, а Новгород всегда был городом торговым. Однако Сильвестр понимал, что твердая власть для торговли и промышленности нужна. Он тяготел к твердым основам общественного договора. Получается, ментальность Сильвестра противоречила анархическому беспределу с одной стороны, и беспредельному самодержавию – с другой. «Домострой» поэтому остался бумажной декларацией, памятником эпохи «брожения умов, идей и прожектов». Ни в каком случае его нельзя считать законодательным документом.

 Преодолеть свои противоречивые интенции Сильвестр так и не смог. Как новгородец, он понимал, какой силой разрушения обладает ничем не ограниченная Москва, пытался, по всей видимости, ограничить всевластную вертикаль авторитетом Бога, но наделял властную фигуру царя почти божественными полномочиями. Решение его половинчато: он предлагал слабой половине человечества спасение через смирение. Скорее всего, этот вариант решения был обусловлен подсознательной установкой. Москва для него – муж, Новгород – жена. Сильвестр советует своей родине сидеть тихо и надеяться на милость победителя, чтобы не постигло «жену» худшее. Такую модель (Москва женится на городах и окраинах) можем отыскать в народной старинной сатире и в фольклоре той эпохи, так что подсознание Сильвестра вполне репрезентативно (см. народный стих «Когда Москва женилась…» - сб. Сатира XI – XVII вв. - М., 1987).

 Личная подоплека подобной ментальной модели у Сильвестра могла быть следующей. Новгородчина знала образы сильных женщин-богатырок языческого типа. А неустойчивость русского права наследования часто давала вдове высокий статус. То, что юношей Сильвестр зафиксирован на образе матери, доказывает тот факт, что самое пристальное его внимание в «Домострое» приковано к проблеме распределения властных полномочий в доме.

 «Поучение отца к сыну» - предисловие или же послесловие Сильвестра к своему труду, в которое он вложил много личного (это полностью оригинальный его текст!) – рассказывает, что именно надо предпринять мужчине, чтобы главное место в доме принадлежало не жене, а мужу. Следовательно, было с чем бороться. Вместе с тем основной текст «Домострой» любовно хранит рецептуру, мелочи быта, гастрономические тонкости и, возможно, воспоминания о виденном в детстве укладе.

 Перед нами нечто двойственное: с одной стороны, классическое поучение к сыну в духе византийской учительной литературы; с другой – ностальгические, беспомощные попытки вспомнить или сочинить мягкую «гармонию полов», основанную на предусмотрительном послушании слабого пола и благодарной за это твердой сдержанности другого пола. В Сильвестре борется мужское «я» государственника и политика жестокого времени – с чем-то материнским в его памяти и душе. Интересное подтверждение мне видится в том факте, что Сильвестр был, кроме «Домостроя», автором жития княгини Ольги, первохристианки Руси. Это единственное житие, вышедшее из-под его пера. Обращение суровой и жестокой варяжской княгини Ольги в христианскую веру, видимо, символично для Сильвестра: это потеря женщиной языческого буйства и опасности, «неукрощенности» - торжество образца правильного поведения.

 «ДОМОСТРОЙ» КАК ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПАМЯТНИК

 Источников «Домостроя» называется множество: «Домострой» Ксенофонта (445 – 355 до н. э.), «Пчела», «Златая Чепь», «Измарагд», трактаты по домостроительству Егидия Колонны, Франческо да Барберини, Годфруа де Лотур-Ландри, Леона Альберти, Бальтасарро Кастельоне, Рейнольда Лорхиуса и др. (в переводах на чешский и польский Фомы Щитного, Миколая Рея, Смиля Фляшки), а также новгородские «домострои». Не все их мог знать Сильвестр. Имея множество прототипов, источников и редакций, «Домострой» Сильвестра, кончается послесловием, уже упомянутым «Словом отца к сыну», и распадается на три больших части, первая из которых трактует о «духовном строении», вторая – о «мирском строении», третья – о «домовном строении».

Намерение автора видно в самом плане сочинения: мир как тройственная иерархия подобий. Небо с Господином (Богом), Государство (с царем во главе) и Дом (с хозяином его) как бы входят друг в друга, копируя друг друга как при восхождении и нисхождении, так и по внутренней структуре.

 Приложением обычно идет «Чин свадебный» (его нет в редакциях Сильвестра, но он дошел до нас в других списках).

Стилистику памятника можно назвать нормативно-перечислительной. Тип установления – ритуально упорядоченная последовательность действий, предметов; норма (хотя и не закон), работающая по модели: перечисленное – существует. А вот не перечисленного как бы и нет. Эти умолчания красноречивее всего: нет абортов, разводов, супружеских измен, отхожих мест, утилизации отходов, нет и смерти. О дурном не упоминают, а если о чем-то недолжном все же говорят, то скупо, вскользь, как о примере, взывающем к искоренению.

 «Домострой» дает застывший, статичный образ действительности, что подтверждается лингвистическими наблюдениями: в нем превалируют существительные, глаголы резко меняют путь мысли, играя роль скреп или переключателей, членящих текст.

 Должная, «разрешенная» конкретная действительность описана с большим разнообразием, дифференцированно. Однако мир абстрактного мышления Сильвестра, мир государственно-богословских построений нерасчленимо целостен (тоталитарен в понимании Н.Бердяева). Тут – основной нерв противоречия и внутренней неконгруэнтности авторского замысла и результата его литературного труда.

Подчеркнуто важно в «Домострое» выступает чин. В средневековом мышлении не находилось места случайности. Всё стратифицировано. В обиходе тогдашней Руси у всякого места и всякого человека наличествовала маркировка в ментальном, ценностном поле. К примеру, в избе наиболее почетным местом считалась лавка под образами – иконами в «красном углу». Однако традиционная система чинов, мест, на которую опиралось и за которую держалось древнее родовое боярство, начинала мешать реформам Ивана IV. Целью власти было переградуировать модуль государственности, установить единоначалие и сквозную иерархию, и этой цели «Домострой» пытается по-своему соответствовать, но вязнет в ритуале, чине и норме.

Правы те, кто считает, что «…при взгляде на литературу XVI века можно отметить развитие в ней рационалистических тенденций (…) Отношение к природе изменилось. Она поддалась познанию и, как результат, оказалась в услужении человеку…» (Ужанков А. История русской художественной прозы. // Русская бытовая повесть XV – XVII вв. - М., 1991). Если учесть, что мужчине православная традиция приписывала коннотацию разума, Логоса, а женщину характеризовала как существо природное, понятно, отчего идеалом для «Домостроя» оказывается тип «осваивающего хозяйства», перемалывающего и перекраивающего природную данность. В эту последнюю «Домострой» включает и женщину, и ребенка.

Сильвестр искусно играет словом: он лингвистическими средствами пытается закрепить свою схему. «Домострой» можно охарактеризовать как терминологическую реакцию тогдашней «служилой интеллигенции» на актуальные планы властей. Намеренно или несознательно Сильвестр совместил два значения слова «государь» (первое – царь, князь, властитель, второе – домохозяин, глава семьи) в одно. Например, не ясно, какое значение придать слову «государь» во фразе: «А служили бы государем своим верою и правдою, и добрыми делы и труды, а государь и государыни людей своих жаловали бы, и кормили, и поили, и одевали». То же происходит со словом «наказание», которое Сильвестр последовательно употребляет в значении «наставление» и в значении «расправа, порицание, кара». С одной стороны: «А плетью с наказанием бити, и разумно, и больно, и страшно, и здорово»; а с другой: «А не кается и не плачется о грехе своем и вине, то уж наказание жестко надобет, чтобы был виноватый в вине, а правой в правде…»

 КАРТИНА МИРА И ОСНОВНЫЕ МЕНТАЛЬНЫЕ МОДЕЛИ «ДОМОСТРОЯ»

 Пространство

Пространственные модели памятника на первый взгляд тяготеют к традиционным.

По горизонтали пространство делимо на внешнее (мужское) и внутреннее (женское). На первый взгляд кажется, что автор «Домостроя» помещает женщину в центр, но это всего лишь первое впечатление. Цель автора – дать рецепт контроля за этим «центром» и изолировать его, что осуществляется: 1) через контроль доходов, денежных сумм; 2) через подчинение себе, а не жене важной фигуры домоправителя-ключника; 3) через лишение женщины права принимать самостоятельные решения и отсечения ее от общения с болтающими пустое подругами; 4) через присвоение мужской половине дома права вмешиваться в области, негласно принадлежащие женской половине (воспитание детей, контроль за продуктами питания, женскими рукоделиями и т. п.).

Последнее налагает на домохозяина массу обязанностей, исправлять которые он может лишь неотлучно находясь при доме и жене. Похоже, наряду с подконтрольностью женщины одной из важных идей Сильвестра был замысел усилить начало моногамии, снизить «кочевой потенциал» российского мужчины, сделать его более оседлым и привязать к дому.

 Он полагал, однако, что осуществление взаимного согласия в доме (да и в государстве) может быть достигнуто не разделением прав и обязанностей, но слиянием дома в единый организм по модели христианской любви и под началом «господина», являющим его головную часть.

По вертикали, как уже отмечалось, «Домострой» дает классическую средневековую трехчленную пирамидальную структуру с принципом восходящей отчетности. Чем ниже на иерархической лестнице стоит существо, тем меньше его ответственность, но также и свобода. Чем выше – тем больше власть, свобода, но и ответственность перед Богом. В модели «Домостроя» царь отвечает за всю страну разом, а хозяин дома, глава семьи – за всех домочадцев и их грехи; почему и появляется нужда в тотальном вертикальном контроле за их действиями. По умолчанию принимается, что нижестоящий разряд менее разумен и свят, отчего больше грешит, особенно по незнанию, ответственность за его ошибки перекладывается на его начальника в случае, если тот не осуществляет функции суда и наказания над низшим звеном. Вышестоящий при этом имеет право карать нижестоящего за нарушение порядка или нелояльность к его власти. Вертикальная тройственная иерархичность построения напоминает по структуре христианскую схему мироздания в схоластических теориях (нечто подобное видим, например, у Данте) или учение о небесной иерархии ангелов, также разбитой на три разряда. Такова схема вкратце.

 Время

Время в «Домострое» образует архаический круговой цикл аграрной цивилизации. Круг намеренно, демонстративно замкнут. «Стояла вечность на дворе», - можно сказать словами поэта, очутившись внутри космоса «Домостроя». Перед нами скорее не утопия (Utopia), но пантопия (Pantopia): вечность и неотменимость универсальных норм, обязательных всегда и везде к применению. У природы, как и у женственности, отнимается собственный источник самодвижения: движителем всего оказывается универсальный мужской принцип – логос. Христианская идея линеарности времени «Домостроем» еще не осознана. Круг времени движется посезонно, год за годом, но еще и «квантовыми» скачкообразными переходами: (дед – отец – сын – внук), выказывая себя в смене поколений, должных быть копиями или подобиями друг друга. Сохранение инерции движения, степенного хода времени, когда год не отличается от года по существу ничем, а пространство разительно не меняется — идеал хронотопа «Домостроя».

Идея экономии всего (напомним, что слово «домострой» - русская калька с греческого «эйкономия») применена и ко времени, но в своеобразном варианте. Суть в том, чтобы максимально загрузить домочадцев и жену работами, не оставить ни секунды свободного времени. Праздность и самостоятельность, предоставленность самому себе понимаются как зло, а несамостоятельность и занятость – как добро. Но однозначно оценивать такую «экономию» негативно нельзя: впоследствии мораль «Домостроя» явилась базисом для российского купечества и предпринимательства, многие именитые купцы и промышленники конца XIX - начала XX века были выходцами из старообрядческих семейств, где не терпели праздности.

Но самое интересное в концепции времени в «Домострое» - это его «поедание». Круг времени задан исключительно рецептурой блюд и пищевыми рекомендациями: что, когда и из чего готовить. Смена сезонов видна по меню, и больше о течении времени не говорится ничего. В акте поедания время осваивается и присваивается. Чрезмерность – сотни рецептов! – это еще и образ воздаяния, зримая плата за годовой труд: символический итог времени и «экономии».

 Медиаторные процессы, слово и доминирование

Медиаторные процессы «Домострой» последовательно пресекает, причем особое внимание обращается на разрывание контактов женщин с женщинами. «Бабки-потворницы», слуги, подруги-сплетницы, - со всеми ними жена не должна видеться. Поражает масса бытовых примеров, сценок из жизни: фольклорная черта в учительном литературном памятнике. Быт Сильвестр знал хорошо. Первоосновой власти автор видит контроль; он-то, вероятно, и является единственной «профессией», трудом самого домохозяина и государя. К XVI веку совершенно смолкает женское слово в литературе. Принимая во внимание мнение академика Д.Лихачева – «никогда еще литература не играла такой огромной роли в формировании действительности, как в XVI веке», - данную особенность можно счесть важным симптомом. Но кроме Слова есть еще Дело. По мнению И.Забелина, последнее слово всегда остается за государем (мужчиной), но делом в доме занимается государыня («делодержец дому»); дело видится молчаливым, но эффективным сопротивлением монополии на слово.

Поскольку фундаментализация общества связана с жестким табуированием медиации и медиаторов, следует обратить внимание на то, что православие исторически не выработало ни ясной концепции независимости Церкви от государства, ни удовлетворительной теории денег (несмотря на усилия осифлян, деньги остались злом), ни учения о нейтральной в сакральном смысле зоне (например, о Чистилище). И до сих пор в России, при ее поляризованной ментальности, нет традиции компромисса и терпимости, не представимых без медиации. Что в немалой мере влияет на положение женщины, практику женского протеста и любого протеста. По «Домострою», как и следует ожидать, терпимость и компромисс, вплоть до слепого подчинения, должна проявить только одна сторона, а там уже как карта ляжет...

 Доминирование при декларировании «гармонии», но при отсутствии медиации, таким образом, есть основная модель взаимоотношений, по-разному в разных контекстах варьируемая автором.

 ТИП СОЦИАЛИЗАЦИИ ЖЕНСКОГО ТИРЕ ПРИРОДНОГО

 Разбираемая на этих страницах эпоха, равно как и анализируемый памятник, отличаются следующими интересными особенностями:

  • фиксацией и обездвиживанием природы и женского начала в модели мышления, которую стремятся перенести на общество;

  • наложением - до полного совпадения - понятий «собственность» и «власть»;

  • новым типом рационализации и централизации с описанными ранее предпочтениями;

  • стремлением письменно, в слове зафиксировать тот или иной тип доминирования, иерархических отношений и через фиксацию объявить его вечным;

  • разрушением местных укладов и архаических традиций;

  • табуированием всякой медиации, кроме властной вертикали и отсутствием даже подобия общественного (или семейного) договора;

  • подчеркнутым разделением мужского и женского начал по правам, обязанностям и ценности в согласии с моделью «высшее/низшее».

  • В любом обществе происходит та или иная социализация мужчины и женщины. Но в патриархальном обществе – мужское сообщество ощущает себя монополистом в проведении социализации.

    «Домострой» устраняет все пережитки прежней (более языческой, чем христианской) независимой женской социализации, не гарантировавшей женщине и ребенку никакой правовой защищенности и безопасности, если она не принадлежит к верхушке боярского/княжеского сословия. Взамен, - в обмен на зависимость и определенную несвободу в семье, - предлагается неформальное соглашение об относительной безопасности, суть которого – достижение некоторой автономии семьи с патриархальным доминированием, при этом семья понимается как ячейка государства, изоморфная ему. Тут женщина теряет многие (если не все) природные права, зато защищена авторитетом мужа, который единственный мыслится субъектом права и может как отвечать перед законом, так и осуществлять закон внутри своего дома.

    «Домострой» в сильной степени повлиял на идеологию верхов, а несколько позже, вероятно, и низов во всем, что касалось семейных отношений. Но законом не стал, во всей полноте никогда не был осуществлен. Более того: его влиятельность следует соотносить с количеством грамотных потенциальных читателей, числом копий и списков, то есть прослеживать обычную в таких случаях цепочку передач и трансляций.

    Следует принять во внимание, что физический, физиологический пол («sex») и полоролевое распределение обязанностей, система взаимоотношений («gender») в славянском обществе, вообще говоря, никогда не совпадали контурами так же четко, как например, в арабо-персидском мусульманском мире, и несовпадение было временами особенно заметным. Так складывалась этнографическая реальность в России, что женщинам на протяжении веков приходилось нести на своих плечах груз как мужских работ, так и мужских ролей, мужской ответственности. И в низах, и в верхах России роль женщины была велика. Это затрудняло осуществление утопии Сильвестра.

    Собственно половое поведение имело довольно широкие и не всегда оформленные рамки. Случалось, мужественность тела совмещалась с женственностью души и наоборот. Положение усугублялось особой традицией живучих древних праздников годового цикла, где, согласно всем законам языческого карнавала, господствовала травестия. О женообразии скифских жрецов можно и не вспоминать на фоне сообщений путешественников о специфическом типе эмоциональности, капризности русских бояр, твердости женских русских характеров, писаний о «женственности» русской души и многом другом, плохо сочетающемся с твердыми полоролевыми границами.

    Однако ж был в русской истории период, когда рамки «гендера» и «секса» сблизились чуть ли не до полного совпадения, а стена отчуждения между полами уплотнилась до полной непрозрачности. Это время падает весьма показательно как раз на период XV – первая половина XVII вв., когда рождается, оформляется, - по крайней мере, в городах и слободах, – и встает во весь рост концепция полного, тотального совпадения следующих категорий:

  • власть - собственность;

  • доминирование - «порядок/чин»;

  • «наставление/приказание» - «наказание»;

  • «государь» (домохозяин) - «Государь» (царь-самодержец).

  • Именно в эти-то годы и складывается «Домострой».

     Зато были разведены на недосягаемую ранее дистанцию понятия мужского и женского. Общее усиление вертикали позволяет считать эту дистанцию также и вертикальной. Мужское и женское сначала почти утратили некую общую часть. «Домострой» настаивал на совпадении секса и гендера. Разделение функций стало абсолютным, разделение прав сделалось пустым понятием, вследствие того, что у одной из сторон не стало никаких прав. Характерно, что в указанный исторический интервал оформилось и закрепилось крепостное право в том виде, в каком мы привыкли его сегодня понимать.

     Подытоживая, следует отметить, что «Домострой» обнаруживает многие типологические признаки русской аграрной утопии, испытавшей ряд инверсий и метаморфоз в духе христианской православной конструкции.

     Основное его противоречие – несовместимость «осваивающего хозяйства» с автаркическими тенденциями, например, с желанием навязать феодальный тип натурального хозяйства каждому, в том числе городскому, дому.

    Кроме того, в сознании автора-редактора шла борьба между московитским (мужским, отцовским) государственническим сознанием и инстинктивным стремлением новгородца, приверженного древнему укладу, сохранить устои мифической «гармонии золотого века» (возможно, связано с воспоминаниями Сильвестра о материнском мире родного края). Царь Иван, к кому в основном и адресовался проект Сильвестра, отреагировал на него по меньшей мере сдержанно. После смерти первой жены царь ни к кому не чувствовал любви, и она не могла служить регулятором его отношений ни с кем и ни с чем. Интересно было бы узнать, воспринял ли сын Сильвестра Анфим (имя значит «цветущий», «процветающий») наставления отца и были ли они ему полезны, но сведений о его семейной жизни не удалось отыскать.

    «Домострой» высказан в пространство и представляет собой утопию с чертами христианской пантопии, обращенную скорей назад, чем вперед, основанную на трудно искоренимых базовых моделях мышления, еще более древних, чем православие, что и объясняет живучесть подобных построений в стране, до сих пор сохраняющей в коллективном бессознательном весьма значительные пласты языческой картины мира.

    ______

     © Опубликовано в середине 90-х гг. в журнале Академии Наук «Общественные науки и современность». Цитаты и сноски сокращены до минимума, первоначальный текст отредактирован мною. Большой список литературы не привожу. - В.И.