Критика — наше все

Годы стремительного поумнения в верхах и одичания в низах порождают не гомеров, но зоилов.

Гомер — вдохновенный слепец. Зоил — зоркий, эрудированный, но неблагожелательный критик Гомера из следующей эпохи. Вся наша эпоха — по определению следующая. Постмодернизм, постреализм, пост-эпоха. И гомеры заблудились в ней, как наивные дети среди ироничных взрослых.

Гомер коллективен. Зоил же, в отличие от Гомера, был личностью вполне выраженной, персоной отдельной. А отдельная личность, как известно, отодвигает себя от общей среды, пахуче чавкающей у ног; стремление дистанцироваться — оборотная (а то и лицевая) сторона свободы.

Ученая персональность, ненавидя собственные корни, легче согласится пропеть свое “фэ” всему окружающему, чем падет до дифирамба кому бы то ни было, кроме себя любимого. Такая неподкупность подкупает.

Всему окружающему? В первую голову позлащенным кумирам толпы — классикам, признанным авторитетам, гениальному фундаменту собственной зоиловой образованности. “Сыновья — это возмездие”, - записывает поэт Блок, сын правоведа. Нашим бы шестидесятникам его проблемы. Зоилы даже не возмездие, они — итог. Окончательный вывод и конечная остановка.

В бесспорном феномене зоильства два оттенка; начнем с неприглядного. Кто-то сострил: миллионы лет жизнь на планете Земля шла к тому, чтобы создать вершину эволюции — рюмку коньяка с долькой лимона. Можно подумать, в культурном измерении вся советская цивилизация, принося гигантские мотивированные жертвы и готовя гекатомбы невинных, осуществилась только для того, чтобы постсоветские концептуалисты играли в нее, Вайль с Генисом интерпретировали, а «Синие носы», Павленский или Кулик наглядно выражали действием.

А развенчание дутых фигур? Тут, как посмотришь, КПД зоилов низковат, явно не максимален: демонтаж символов, скульптурно накачанных гнилым пафосом, идет, но не по плану: пафос скорей перекачивается, чем изгоняется. Зоил очень любит встраивать в собственные заумные теории что-нибудь выдающееся из предыдущего, убедительно доказывая, что только он понял классический образец правильно, только он истолковал его как должно. Остальные ценители обречены на вымирание в волшебном зеркале Зоила, обменивающем верх на низ.

Коллективисты безголовы, Зоил — весь одна сплошная голова (наделенная минимум одним, зато чутким ухом). Он набит именами и методами, чувством стиля и чувством юмора, его памятливость на цитаты, даты и обиды поразительна. Гомер варьирует мелодии, полагаясь на однообразную интуицию. Зоил тонет в выписках и четких программных продуктах. Гомер перечисляет любимых богов и забывает кого-нибудь в приступе сенильного склероза; Зоил пользуется статистикой непогрешимой, выборки его репрезентативны, вычисления если и лживы, то — лживы математически. Как статистика.

Поэзия должна быть глуповатой” (Пушкин); глуповатый критик — явление нередкое, но, по мнению Зоила, случайное. Глуповатый критик не критик вовсе. Глуповатый Зоил — вещь невозможная.

Гомер не выбирал песни — песня выбрала его. Это беда, с которой ничего не сделаешь. Зоил — селфмейдмен, продукт сознательного личного выбора. Он, поэт не без таланта, но без желания заниматься непроходным жанром, когда-то выбрал прозу. И не какую-нибудь недоделанную художественную. Нет. Критику! Язвительную, как укус змеи и проедающую, как серная кислота.

Позиция критика хороша не только разнообразием арсенала. Критик судит, раздает награды, вымещает злобу и возрождает забытую форму чистой инвективы, просвещает и поучает, сообщает, что делать, с чего начать и кто виноват. Ему простят, если он открытым текстом, а не невнятным иносказанием сообщит нам, откуда мы пришли, кто мы есть и куда идем. В треугольнике Писатель — Посредник — Читатель критик занимает ключевую, промежуточную позицию. Родившийся или ставший Зоилом не может не прийти к критике.

В идеале критика — просвещенное мнение (задающее планку, снабжающее объективной шкалой и т. д.) Но только в идеале. Лишь в контексте всего перечитанного и передуманного Зоилом культовый текст, которым болеют массы, обретает свое настоящее место в универсальной табели о рангах, без которой критик не критик, да и Зоил не Зоил. Если бы не критики с контекстом, то кто бы в толпе, зараженной всеми недостатками и предрассудками, смог уяснить, например, что “Мастер и Маргарита” не гениальный роман, а так, “Бедная Лиза” для бедных!

Да-да, я слышал это собственными ушами. Звучит ужасно, но факт: Зоилом может быть вполне порядочный человек с порядочным талантом.

Отличие зоилов от “просто” критиков и литературоведов в том, что и не будучи семи пядей во лбу, всяк легко догадается, кто значится у Зоила в первой строке упомянутой табели о рангах. Кто-то на букву “З” с наивысшей оценкой. Что ж, нежно относиться к своим заслугам не запретишь. Зато во всех без исключения строках ниже первой — прочерк и оценка на букву гэ. А сие уже перекос, скажет читатель. Что скажет писатель, задетый Зоилом, и так понятно.

Увы, увы. Не все так просто. Если мнение господина З. о себе мы правильно считаем субъективным самообманом, то во всем остальном, в том числе и проставленных буквах гэ, Зоил как раз близок к непогрешимости. Привычка мыслить “с точки зрения вечности” порождает немыслимый по скрупулезности объективизм. Только злоба и зависть (качества на ту же букву) по-настоящему зорки, и надо бы выбить в граните.

Вам не вспомнился случай с литературоведом Урновым, пересказанный Сергеем Довлатовым? (см. у Довлатова, пересказывать охоты нет).

Лично мне нежно нравятся зоилы. Их существование придает словесности элемент азартной игры и не дает расслабиться гомерам. Зоилы придумали о себе бездну поговорок, сводящихся к оправданию существования. Зоилы — санитары леса. На то и Зоил в речке, чтобы Гомер не дремал. Вызывает восхищение, до какого предела может доходить у человека требовательность к себе — зоилы, конечно же, не делают разницы между собой и литературой!.. Результат? Смотри первый подзаголовок. В треугольнике все явственнее остается одна вершина.

 Культура зоилов

Напомним для порядка, что “культурой” именуется не только религиозно-идеологический комплекс аграрной цивилизации, но еще и слой бактерий, выведенных на питательной среде. Культура, в согласии с кредо зоильства — продукт разложения и разъедания. Чего-то, судя по всему, монолитного и питательного. Все средневековье, рассуждая по-экстремистски, было зоильством развитой античности. Рухнула экономическая база, уровень жизни вновь упал. Грея руки над примитивной печуркой, нечесанный Зоил выскабливает греховных александрийцев, чтобы вписать в освободившийся пергамен очередную копию послания св. Павла. Но напрасно мы представляем его тупым и непросвещенным мнихом. Камера отъезжает. Общий план: келья древнего сталкера до потолка забита свитками и переплетами. В деревнях вновь вернулись к народным игрищам, это правда. Зато здесь, в монастырях, родился универсальный метод раздачи наград и вычитывания ошибок,, по которому Вергилия можно оставить для вечности, ибо он предсказал Младенца.

На роль Зоила претендуют как критик, так и читатель критики. Аудитория гомеров была когда-то шире: гомеров читали гомеры и те, кто мечтал стать Гомером; последние вывелись. Не тот уровень наивности. Аудитория зоилов не стала больше, но при этом побила численность аудитории гомеров. Разве перестали читать стихи? Неправда. Их читают зоилы. И читают внимательно!

Результатом чтения зоилы привычно делятся с читателем. Результаты настолько интересны, что благодаря им литературные журналы еще остаются на плаву, а средний уровень литературы зримо вырос с советских времен. За зоилов эпохе простится многое. Просвещенный читатель, что скрывать, десятилетия покупал толстый журнал исключительно ради раздела критики.

Но опять-таки примечание. Есть вероятность, что дело обстоит не просто, а очень просто. Культуры в чашке Петри образуют свои узоры и осевые линии, которые всем сидящим внутри необходимо представляются границами Ойкумены. У павловской собачки от повторения стимула не только течет слюна, но и складывается ощущение логичности происходящего. Если часто петь одно и то же, голос крепнет. Просвещенный читатель, написал я. Проставим все смысловые акценты. Просвещенный

зоилами

читатель

да,

покупает толстый журнал исключительно ради раздела критики. Вполне закономерно появились журналы, состоящие из самого интересного жанра целиком.

 Зоил на развалинах литературы

Но предположим в духе более современном, что Гомер как личность существовал... И в этом случае также Зоил гораздо умнее Гомера. Откомментировать собрание сочинений Гомера сможет только Зоил. Начитанность Зоила на порядок превосходит начитанность великого старца. Не забудем, они живут в разных эпохах. Гомер “всего лишь” творил и комбинировал; Зоил занят высшим сравнением и анализом. Гомер создает язык, Зоил составляет его словарь и анализирует синтаксис. Гомер пользуется речью, Зоил прослеживает ее закономерности в фазах исторического развития (где Гомер одно звено из тысячи). И Гомер похоронен. Поэту (всего лишь поэту) нечего возразить на реляцию Категорического Компаратива, пусть и подмешавшего в свои речи столько личного чувства, в том числе тоски по ушедшим временам гомеровской наивности. Милые бранятся — только тешатся. Зоилы захлебываются злобой и блюют желчью, но это они жалуются, что настали последние времена.

Что сказать Гомеру — он и молчит... Ибо никто не слышал, чтобы Гомер хоть слово возразил Зоилу. Нечем. Зоилы разливаются соловьем — нередко разбойником — гомеры стоят потупясь. Но так как правда и все права (All rights reserved) на стороне зоилов, публика понимает, что к чему. И перестает сочувствовать гомерам. Она искренне и справедливо разочаровывается в них. Гомеры перед зоилами следующих эпох — что 286-й компьютер перед пентиумом-IV, а то и более современной машиной.

Соображения по поводу роковой несправедливости времени придется отставить. Восхождение до пентиума-IV, а от него к айподу по ступеням стремительной модернизации стало возможно только благодаря зоилам. Не будь их счетного мозга и бессонной наблюдательности, человечество еще долго пело песни седобородого старца вместо того, чтобы пропускать его язык через компьютер. Дабы потом преподавать материалы раскопок рассеянному джинсовому студенчеству (по совести, плевать хотевшему на блуждающего Одиссея и обиженного Ахилла). Зато Зоил не преминет объяснить студенчеству, как разило голубизной от Патрокла и с кривой улыбочкой занесет себе в блокностик после занятий: «Запомнить ассонанс: Без порток — Патрокл».

Зоил фигура ключевая на любых развалинах. Любовно присматривающихся к кусочкам прошлой красоты, он отрезвит. Осадит энтузиаста, поймав его на том же. Выхватит черепок, бросит обратно. Расскажет о прояснившейся личной жизни Гомера и разоблачит темную эпоху. Книга Белинкова об Олеше хороша, но представьте жалкий казус книги Олеши о Белинкове! И так будет с каждым. Когда глупец с плачем уйдет, Зоил набьет обломками мешок — завтра он слепит из устаревшего архивного хлама аналитически-конструктивное изваяние, изведя тюбик суперклея.

Как бы ни было жалко Гомера, отчасти прав и Зоил. Следует понять, что литература для зоилов — мертвая вещь: итог трудов и смерти многообразных гесиодов и гомеров. Зоил Т***в говорит, что только со смерти поэта начинается Поэзия. Подпишись и живи.

Другой зоил, эрудит Ц***в, недавно еще на шаг подвинул нашу простонародную уверенность в том, что пастернак — всего лишь злак для приприправы, досконально разобравшись, кто и как формировал сознание сэра Исайи Берлина, забывшего упомянуть Платонова и мало похвалившего Мандельштама (которого он, отмечу, называет гением). Зоил Ц***в открыл попутно, что Ахматова — заносчивая особа, претендовавшая на роль casus belli, — ибо она в страшных снах видела, что поводом для завертывания гаек Сталин счел ее встречу с британским дипломатом в эпоху “железного занавеса”. Ахматовой это, конечно, приснилось. Кто бы это понял, если б не Зоил?

И потом: не все же их ругать. Признаем заслуги. Надо, например, обладать завидной невнушаемостью, свойственной зоилам, чтобы спокойно обличать переводы Пастернака: он исказил и изнасиловал Шекспира! Наконец-то вслух. Впрочем, у нас редкий литературный зануда и графоман не уверен в том же.

О живых и полумертвых Зоил предпочитает не высказываться, но вот устоявшаяся репутация — это ему что красная тряпка для быка. И вообще: живые портят стройность картины. К тому же, предоставляя им слово, зоил делает им рекламу и распиаривает, возможно, дутую фигуру. Даром не делается ничего. Он и так сойдет, анонимно, в виде цитатки.

Но даже если все поэты и писатели перемрут или замолкнут, культура, созданная самой умной вершиной треугольника, не кончится. Зоилы без работы не останутся, они продолжат анатомирование трупа. От гомеров осталось много.

Проест деятельность зоилов весь пласт — и они перейдут к высшему пилотажу, распиливанию распиленного. Материалом станет и уже становится их собственное искусство: зоилы прошедшей эпохи. Надвигается зоильство второго порядка. Искусством для искусства будет торжественно объявлено именно зоильство ради зоильства.

 И заместить, не заменив...

Ну мы-то знаем его страшную тайну. Нет такого Зоила, чтобы не мечтал стать Гомером. Скажу больше: плох тот Зоил, что не мечтает быть Гомером! Зоил Икс, вооружась методикой, создал прикладную критику: Икс пишет стихи, состоящие из одних киксов. Зоил Игрек поступил проще, он так увлекся вычеркиванием неудачных строк, что оставляет на листочке только одну строку — и та не Гомер, зато листочков много, и вместе они образуют приятное единство.

Слушайте, слушайте, плох тот Зоил, что не мечтает устранить Гомера как класс. Зоилы, глядишь, через век-другой эволюционируют в новых гомеров, безлично создающих типовой продукт. Можно заранее радоваться: настанет день, когда зоилы потеряют стиль. Однако покамест зоилы — наше лучшее, золотой фонд. Легион разъявших алгеброй гармонию заполонил печать вереницей песенок, написанных с умыслом фальшиво. Публика бесится или пожимает плечами — губы зоилов кривит коварная улыбка. Мир ведется на провокацию.

Зоилы имеют теорию, по которой всего лишь возвращают Богу богово. Они ведь изготовители зеркал, в которых народ, творец гомеров (по крайней мере их репутации), должен увидеть свою гегемонскую рожу. О, эстеты и чистоплюи, снобы и денди в драных джинсах — зоилы, которых кривит от любой фальшивой ноты, безупречены и неопровержимы. Зато с макушкой купаются в невольной лжи, разлившейся вместо желчи. Я подозреваю, что кривые песенки — пожизненное прикрытие, а по смерти зоилов, до которой платонически мечтаю дожить, выяснится, что они завещали потомству книгу, написанную кровью сердца. Но хватит о будущем.

Ведь зоилам принадлежит не только будущее, но и настоящее. Зоилиада прекрасно окупается. Участь моментально заткнутого побоями Терсита современным зоилам не грозит. Напротив. Встань и брякни Улисс что-нибудь в собрании терситов, тронь лиру Гомер на пире зоилов — их справедливо ждут тумаки. Радиозоил-радикал распекает гомеришку, который наскреб извилин заявить что-то уравновешенно добропорядочное о гражданском обществе: молчать, знай свое место — поэт должен быть безумцем, прерогатива рассуждать принадлежит нам, зоилам.

Зоил-патриот решил обрушиться на репутации великих сопротивленцев совковой бетонной серятине и громит попеременно то Л.Копелева, то почему-то творчество Битлз. Его (или ее) не устраивает даже не Ахматова, а ее образ в сердцах, который следует выжигать каленым железом. Вы не представляете, как свежо смотрятся изыскания, смонтированный как фельетон или политическая заказуха на НТВ.

Против лома нет приема. Перезоилить зоила невозможно. Что ни напиши о зоилах, в их адрес может раздаваться, воспользуюсь цитатой из Гомера, “лишь благодарность”.

 Ад без названия

Злость, сказано, отличный стимулятор творчества. Зоилы не создают ничего гениального, однако польза велика. Один Гомер, начавший как Зоил, заметил: “Ад — это другие”. А судьи кто; а не судьи, так присяжные? Мы, публика зоилов, виновная в их раскрутке.

Благодаря "другим" ад делается неотличим от рая, где в мертвом беззвучии парят некрасивые, но высокопарные зоилы — вспомните недавнее подцензурное прошлое. Так было. И так, возможно, будет. Редакторы поблагороднее не чувствуют конъюнктуры, в то время как пересмешники-сойки имеют к ней инстинкт и вкус. Отоварить конъюнктуру — наслаждение и долг для зоилов. Ну, скажем. В сборнике воспоминаний об Андрее Тарковском только один критический отзыв, если не сказать — творческий разнос по-родственному.

А вот еще. Некий зоил, прежде в зоильстве не замеченный, дождавшись смерти И.Бродского, резонно поругивает нобелевского лауреата за манию величия. Уже упоминавшийся ныне покойный (земля пухом!)

блестящий

зоил Т***в, не дождавшись, когда умрет поэт К., слишком знакомый с Бродским, превозносит лауреата-гулливера, неизящно макая в грязь лилипута-знакомца. Поделом: сей К. вкупе с другим К.

п

очувствовали-де себя покомфортнее, чуть прознали об остановке сердца, бьющегося за океаном. Почувствовали — и облегченно печатно разговорились на тему облегчения!

Сей сюжет и подобные ему — золотое дно для зоилов. Скромное счастье гробокопательства оплачивается не так уж плохо. Не деньги, так скандал. Иной скандал ни за какие деньги не купишь, и никто не пытается отнять у зоилов пальму первенства, шелестящую реденькими зелеными.

Но, — суфлирует Зоил, — Гомер во все времена фигура переходная. Напрасно гомеры зачисляют себя в обойденные. Сами виноваты. Веря в богов, остается только вымирать, сидя по кухням. Да учить английский в ожидании, что когда-нибудь очередной Зоил напишет текст гимна той страны, куда они мечтают уехать.

Разве чучельщик не визажист, палач не хирург? - вопрошает Зоил. - Но тогда и Гомерам не вручат Нобелевскую премию. Коллективного адресата оной давно нет в природе. Нет и не было: тот Гомер, что писал злобные байки о ссорящихся богах, профанируя греческую веру — был не Гомером, а самым настоящим Зоилом...

 Комментируемое

Прав или не прав Зоил — кто знает. Шумно толпящуюся публику это не волнует. Лишь бы речь была хлесткой. Новый стандарт представления материала в сети, когда комментарии мгновенно сыплются, как из рога изобилия — изобретение недавнее и работает на зоилов. Вот где радость и шанс отвести душу. Плоское площадное хамство — слабое оружие. Зоил берет не этим; он мастерски играет в неведение, а потом прихлопнет цитатой, он разводит умных дураков, вздумавших ему отвечать, с наслаждением.

Зоил — чемпион пышного коммента, он везде сует себя и свою теорию, амбициозно объясняющую судьбы мироздания. Тянет принять его за графомана, но что это! - вдруг Зоил выдает себя и разражается безупречным пассажем, демонстрирующим великолепную эрудицию и культуру речи. Все ясно — не выдержал, хочет в гомеры... И чуть только вы успокоились на этом мнении, вас опять ждет сюрприз. Бабушка оборачивается серым волком, и начинается главный квест — низвержение кумиров, любимое блюдо из свиста и ломаной лозы.

Но неплохо послушать и свару соек: зоилы не умеют любить друг друга и всегда находятся в перманентной распре. Мужики погрубее любят посмотреть, как женщины таскают друг друга за волосы.

Редакторам (тайным зоилам) — тем в последнюю очередь интересно, кто моральнее: лишь бы текст был хорош, ну и друзей не трогал. Чуши и так нанесли в гомерических масштабах. Главное — чтобы костюмчик сидел! Редакторов можно понять: принесет зануда статью, все правильно, а читать нельзя. Мастеровито написанная ложь лучше умной (гуманной, совестливой) плоскости. “Тьмы низких истин нам дороже... “

Свергаемая статуя грохочет; зато протирающего лысину Зевсу полировщика не слыхать. Гомеры должны расплачиваться за свою известность; зоилы. по справедливости сказать — желтая пресса мировой литературы. И никакие тут не парадоксы, а общие места новой культурной ситуации: гуманитарная новация.

В журналистике та же история. Не может быть, чтобы столь важная смена ветра не породила органических изменений во флюгере. И сдвиг не замедлил. Раньше молодая журналистика гибла за информацию. Теперь наметилась иная свежая тенденция. Поняв, почем фунт лиха и чем он отличается от конвертируемого фунта, молодая журналистика нового поколения заявляет, что сегодня она хочет решать, кому жить, а кому не жить (цитирую виденное когда-то по TV ток-шоу). Здоровая тенденция. Действительно, так удобнее. Речь шла, спешим заметить, о звездах нашей эстрады и “только в творческом смысле”. Но звездам журналистики известно, что она может идти и о банкирах, и о министрах, и о губернаторах -- и в смысле, близком к буквальному.

Похоже, складывается тип культуры, основанный на периодически возобновляемых жертвоприношениях. Отставки и суды, низвержения в ад и разоблачения. Тихая законопослушная семья завтракает и ужинает под цифры жертв и уже никого не леденящие подробности. А массовая публика хочет “полизать кровушки” по выражению Розанова. Родился жанр “мемуаров из-за угла”. Вырабатывается новый штамм этой бациллы — инженеры человеческих туш. “Забойщики”. Киллеры. Только работают они не в забое, а на забое — в гигантской скотобойне. В какую по неким объективным причинам начинают превращаться СМИ всего мира.

Однако ж и зоилы мутируют: есть области, где плюсы зоилов очевидны даже зоилофобам. Глумливые передачки вспомнлись: эх, когда это было! "ОСП-Студия", "Городок" или "Куклы", отошедшие в мир иной. То были зоилы от стилистики, перед которой бывшая аудитория вялых гомеров беспомощна. Яд оказывался противоядием, и его запретили продавать в аптеках без рецепта. Зоил в их лице обнимался и сливается с Гомером. Так было и с Гоголем.

Сегодня не надо менять кожу, чтобы стать Зоилом среднего калибра: по сетям бродит столько желчи и ума, что сдохнуть мало. Что будет завтра — не знает никто. Их час пришел. Сегодня принадлежит зоилам.

(с) 2000, просмотрено и выправлено 2016