«КОНЦЕРТ»

фильм, который невозможно снять

Звучит музыка, к ней подмешивается стук колес и неясные звуки, похожие на раскатистые механические шумы. Нет, скорее это рычанье хищников. И снова классическая музыка. Начальные титры.

1. День. Вокзал международной столицы. Суета. Желтые автопогрузчики. Уходящие и прибывающие поезда. Лица людей, залы ожидания, буфеты. Крупные вокзальные часы. Гулкие объявления под сводами. Багажные терминалы, отделения для крупного багажа и почтовые вагоны экспрессов. Толпа. Потоки людей. Эскалаторы вокзала. Чисто вымытые стекла. Щелкает автоматическое табло. Хорошо одетый пожилой мужчина в темных очках с минимумом багажа садится в поезд. Он держится со скромным достоинством и смотрится на фоне остальных совершенно отдельно.

2. День, центр большого города. Лето. Район филармонии. Афиши, здание театра или концертного зала практически оккупировано: давка и ажиотаж у касс. Публика с жадными и озабоченными глазами. Каких только типов здесь нет. Контрамарочники; пройдохи из числа «лучших друзей чьих-то знакомых», дельцы черного рынка. Солидные деловые люди, фрики, хипстеры. Хмурый социалист посматривает на обаятельных мафиози. Видны представители аристократии и богемы. Чудаковатые старухи из высшего общества... Истерики и обмороки дам у окошечка администратора. Вот посол иностранного государства с супругой и его секретарь пытаются добыть места в ложе. Увешанный орденами генерал в парадном мундире и его дочь в шляпке с высокими перьями. Выходящие упарившиеся счастливцы… В очереди снуют перекупщики и билетные спекулянты. Знаменитый дирижер – и только один концерт. Он заявил, что последний. Будет что-то невероятное. Читали? Врут, все это газетные домыслы Рекламный ход. Но, говорят, он творит чудеса, публика сходит с ума на его концертах. Он настолько велик, что гипнотизирует зал. Его исполнение – это магия. Каждый концерт решен как особое действо, о да, он очень необычен. Ему все сходит с рук. Си, си, - экстраваганте свыше всякой меры. Но – белиссимо! Что дают на этот раз? Сюиту «Орфей».

3. Пестрая смазанная лента, бегущая за окном. Сосредоточенная поза и отрешенное лицо мужчины. Он сидит в комфортабельном кресле в открытом вагоне экспресса в ряду у окна. Читает газету и притворно посматривает в окно, отвернувшись. Он старается не глядеть на соседей, словно боится, что его узнают. Пассажиров немного. Есть свободные места. Снова музыка – начальные такты классического произведения. На плоском экране, висящем над проходом, идут новости. Диктор, прогноз погоды, дождя, к сожалению, не ожидается, снова жара. Спорт, отчаяние и триумф на лицах. Кадры из заповедника, животные, охота хищников, яростные военные конфликты в экзотических странах. Новости культуры, интервью. Чуть подобострастный обозреватель с микрофоном. Мужчина во фраке, он говорит что-то вроде: «Я не был вполне уверен, знакома ли зрителям страны такая стилистика. Да, она совершенно особая… Готовы ли они к ней? Но уже на генеральной репетиции почувствовал невероятное возбуждение в зале, какую-то странную страсть. Публика воспринимала все на редкость эмоционально, особенно музыку, я бы даже сказал, агрессивно, так что даже такое совершенно необычное, из ряда вон выходящее представление, я почти уверен…» Конец фразы пропадает в шуме колес. Вагоны скользят, со свистом проходя полустанки. Завиваются мусор и листья. Листья уже начинают опадать – жара. Мы всматриваемся в лицо ушедшего в себя человека: несомненно, мужчина во фраке на экране – был он. В одном из вагонов, нарушающем единообразный вид состава – переоборудованном багажном или почтовом – странный груз. Торчит лапа тигра из-за решетки. Темновато. Ходят тени. Беглые отсветы металла. Медведь, сидящий на полу вольера. У него горят глаза.

4. Промежуточная станция. Здесь бедно и скромно. Поезд стоит всего полминуты. В вагон загружают инвалидное кресло с молоденькой девушкой. У нее милое, но некрасивое лицо провинциалки, на носу чуть уродующие ее очки в дешевой оправе. Она робко катит по проходу между сидячими местами. Пожилой мужчина у окна, посмотрел с симпатией и сочувственно, хотя видит ее впервые. Она пристраивается рядом с ним. Мужчина галантно помогает ей пересесть из коляски в кресло вагона. Девушка явно чувствует к нему инстинктивное доверие. Возникает разговор, с первых фраз ему становится ясно, она его не знает. Он совершенно уверен в этом, поэтому возникает легкий разговор. Что она любит? Любит читать. А он? Он также. А еще? Он любит упражнения для тренировки воли. О, разве такие есть? Сама она такая безвольная… Интересно, а любит ли она музыку? Ну… конечно, в принципе… А что именно? Да разное, так... Кто он по профессии, если не секрет – банкир? Ученый? Угадали. Вроде того… Чего она боится – так это железнодорожной катастрофы или теракта. Какие пустяки, - говорит он, - не этого надо бояться. Не этого? Нет, совсем не этого.

5. Звери в клетках. Звуки настройки оркестра. Шарканье лап, рык. Колеса на стыках. Пантера, мечущаяся туда-сюда, опустив голову, точно ученик перед экзаменом или актер, повторяющий роль. Колеса вагонов в бешеном разгоне. На экране повтор новостей, и снова те же кадры интервью, очевидно, программа повторяется. Подняв глаза, Эврика могла бы узнать своего визави, но она смотрит в другую сторону. Официанты с тележками, разносчики цветов с корзинами, идущие по проходам вагонов, проводники и стюарды. Вам что-нибудь надо? Хотите?.. Нет, спасибо. Точно? Да. Он полагает, она излишне скромничает. И все же он возьмет на себя смелость… Он угадал, что она любите мороженое? Это было нетрудно. Впрочем, он ее обманул: он не банкир, нет-нет, он дирижер. Известный – ну, в общем, да… Как его зовут? Джон Орти

(John Orthy, oh yes)

. Никогда не слышали? Нет, кажется нет, извините. Пустяки. Ее зовут Эврика. Ага, прекрасное имя, но редкое. Есть идея немного выпить. Он не пьет, конечно, режим и все прочее, предпочитает трезвость. Но она? А совсем легкого вина? Тогда воды. В честь кое-какого события. Это секрет, но она узнает. Он даст ей контрамарку, если сегодня вечером она не занята. Возьмите записку. Росчерк. Спасибо. Глаза Эврики. Поезд въезжает в бесконечный туннель, на некоторое время мигает и гаснет свет… Абсолютная чернота и музыка. Впереди появляется зыбкое пятно света – как при выходе из Аида, если идти не оглядываясь.

6. Вечер концерта. Фасад и парадный подъезд театра. Ступени, высокие золоченые двери. Забитые до отказа парковки, подходы с барьерами и канатами. Полиция. Пресса. Кто дает интервью, а кто, освещенный лампой в упор, работает для вечерних новостей. Прибытие публики. Изысканные туалеты на дамах. Сдержанный шик их спутников. Стайки молодых нимфоманок с засасывающим взором. Громадные корзины цветов, запасенные заранее. Бешенство ожидания. Давка на ступенях – прибыли очередные папарацци. Наэлектризованность. Тайные знаки друг другу. Толпа метнулась к другим дверям. Ложная тревога – маэстро уже в здании. Веера. Мантильи. Драгоценности. Молчание и нервный трепет программок. Нездоровое любопытство обычно равнодушных ко всему капельдинеров. Попытки самых отчаянных пробраться в зал через крышу и колосники. Суровость охраны. Приближается время начала. Заполняются зал и проходы фойе. Ковры. Звуки настройки оркестра. Первый звонок.

7. Полный зал. Колыхание причесок и шляпок. Конфликты: «Нам не видно!» Они решаются без обычной в таких случаях вежливой уступчивости, характерной для культурной публики. Все излишне взвинчены. Агрессия словно разлита в воздухе, но нет – это благоговение и священный трепет. То и дело раздаются неровные, стихающие аплодисменты, даже выкрики. Охрана зорко следит за порядком, но на лицах охранников удивление и какая-то неуверенность. По проходу тянутся толпы поклонниц. Там и сям возникает шумок, говорок, - слухи? Сплетни? Концерт отменили? Тихо звучат первые такты музыки, которая будет исполняться по ходу фильма.

8. Гигантская люстра зала. Рядом с ней камеры наблюдения. За занавесом глухие низкие звуки, они чуть напоминают тот самый раскатистый шум. Рычание? Скрежет? Второй звонок. Буфет. Официантки, буфетчики, бармен ищут кого-то глазами вместо того, чтобы работать. Третий звонок. Свет в зале постепенно начинает гаснуть. Все шеи вытянуты, все лица устремлены вперед – сейчас занавес медленно раздвинется. Должен появиться оркестр и выйти дирижер. Занавес ползет в стороны. Открывается декорация – она непонятна: то ли пустыня перед закатом, то ли картина загробного мира из световых эффектов, тканей и папье-маше. Шум и вздох в зале. Но дирижер идет сзади по проходу сквозь зал. Спины, плечи, лица поворачиваются к нему, зрители с крайних мест вскакивают, некоторые тянут руки к его фигуре. Он уверенно проходит вперед и становится за пульт. Взмах руками. Музыка звучит и набирает обороты. Уже давно мы слышим ритмичное вступление первой части.

9. По мере того, как развивается музыкальная тема, в зале словно усиливается духота. Вероятно, это давление звука. Лица напряжены. Глаза и руки зрителей. Сюита «Орфей» льется и звенит, что-то обещая. Ее проникновенный голос нарастает, и хорошо видно, насколько сильно идеальное исполнение оркестра и оригинальная трактовка как всегда гениального дирижера волнуют публику. Меломаны откинулись на спинки кресел в ложах и закрывают глаза. Оркестра не видно: переднюю половину оркестровой ямы закрывает горизонтальный пилон. Женщины таращатся из последних сил из темноты, стараясь нащупать какую-то точку на затылке дирижера, которая должна указать им ориентиры вселенской истины. Они бурно дышат. Мы видим ничего не понимающее, слегка растерянное лицо Эврики, сидящей в боковом проходе у амфитеатра в своей инвалидной коляске. Рядом с ней малиновая бархатная портьера.

10. В зале становится душно от эмоций. Безумствуют веера и программки. Дамы начинают постанывать. Музыка усиливает темп, электризует толпу. Ритмичные движения по рядам, как волны – в такт музыкальным фразам. Протуберанцы легких судорог восторга. Сначала легкие эксцессы, но кто их принимает всерьез – в отдельной ложе дама, блаженно заведя глаза и задрав платье, уже сидит верхом на спутнике. В пустом фойе, глядя на себя в обширное зеркало, кружится в непристойном танце пожилая капельдинерша. Кто открыто, не скрываясь, нюхает, а кто просто… как бы это сказать. Молодой человек делает себе укол, согнувшись в три погибели. Две девы в партере, глядя друг на друга, отчаянно мастурбируют, не решаясь обнажиться. Из задних рядов начинается сперва робкое, потом все более явственное и массовое движение толпы к сцене. Масса, нещадно потея, дышит, как студень, ее движения скоординированы в ритме музыки. Поистине, это удивительно: все хотят быть ближе к музыке, вплотную к дирижеру. Он притягивает их, как магнит. Музыка великолепна.

11. Антракт. Разрядка напряжения. Зал пестрит драгоценностями в приглушенном свете люстр вполнакала. Однако намечается движение – партер быстро мелеет. Впечатляющее, странное круговое движение толп по коридорам. Фойе похожи на потусторонние галереи. В проходах служебных помещений не протолкаться, не продохнуть. Слух, что маэстро отдыхает за этой дверью. Нет, за этой. Перемещение масс. Сеьезно вооруженные охранники, с подозрением косящиеся то друг на друга, то на публику. Они напряжены. Снова растет градус эйфории и ожидания, грозящих выплеснуться в любой момент. Мрачные лица возбужденных людей, молча ждущих за барьером. Их много. Они ничего не говорят. Они едят глазами дверь, отдельные субъекты молча пытаются ввинтиться во внутренние проходы кулис, где неожиданно посвечивают каски пожарных и металлические носы брандспойтов. Оркестровая яма тоже тщательно охраняется. За портьерой, где сидит Эврика, притаилась мощная водяная пушка с пожарным расчетом. Чего же ждут – теракта? Запланированной демонстрации? Провокации?

12. Второе отделение. Публика неистовствует. То и дело в середине зала отдельные зрители вскакивают с мест, прыгают на стулья, совершая экстатические движения и падая без сил. Это похоже на пляску святого Витта в сумасшедшем доме. Вспоминаются безудержные фантазии Скрябина о коллективном музыкально-экстатическом действе. Кто-то повизгивает, кто-то в голос подпевает зажигательной мелодии, дам в массовом порядке тянет обнажиться, их кавалеры яростно и восхищенно поглядывают на дирижера, не скрывая звериных эмоций. Тонкий флер культуры быстро растворяется и сползает с толпы, превращая ее в неуправляемый хаотический организм. Охрана смята. Только воля дирижера еще держит безумствующих меломанов на расстоянии. Музыка поддерживает темп, но одновременно поджигает зал, в котором становится совсем не продохнуть от бури эмоций. Такое впечатление, что в воздухе растворено какое-то ядовитое вещество, которое опьянило всех. Волны музыки ходят по залу, поверхность зала из причесок и голов дрожит, как колеблемый землетрясением студень.

13. Толпа все ближе к оркестровой яме. «Это потрясающе!» - кричит кто-то на ухо соседу, но тот не слушает. Никто никого не слушает. Люди наступают друг другу на ноги, топчут подолы платьев, никто не реагирует. Тянутся руки в дирижеру. Он не оглядывается, он смотрит только на оркестр. Открывается план. Мы видим, что за пультами сидят животные – может быть, это люди в масках и костюмах хищников? Или все-таки животные? На них фраки, сорочки с белыми пластронами. Черные галстуки-бабочки. Беглые взгляды, резаные ракурсы камеры, когда все сливается и течет, блеск очков и оправ, нотные станы, пульты, смычки. Партитура на пульте дирижера. Панорама. Машущие руки, отбивающие такт, завораживающие тембры оркестра. Барсы, медведи, леопарды, скрипки, альты, крокодилы, виолончели и контрабасы, жирный блеск валторн, тигры и пантера за духовыми и ударными, два льва сбоку за клавиатурой… мы успеваем бегло оценить всю странность и ужас положения с точки дирижера, который, гипнотизируя дисциплинированных исполнителей, держит темп. Его палочка все так же строго руководит ритмом, глаза и руки подают команды, корпус колышется в такт, и за ним колышется зал, все больше и больше звереющий под действием сюиты «Орфей».

14. Звери вдумчивы и бесстрастны. Они целиком отдаются музыке. Зато зал потрясают бурные эмоции. Давка чудовищна, людей топчут в рядах и в проходах, а особенно перед барьером, отделяющим дирижерский пульт и оркестровую яму от зала. Кто-то уже провалился туда, пытаясь схватиться за фалды фрака маэстро. Через бортики ложи второго яруса ловкие фрачники сигают в зал, дамы рвут друг друга за волосы, другие пытаются спуститься чуть не в оркестровую яму, сползая с бархатного барьера бельэтажа. Они свисают, держатся и рушатся, зацепившись шелками за торчащие канделябры. Эврика в страхе вцепилась в портьеру, на ее лице ужас, непонимание, волнение за маэстро и одновременное желание как можно скорей укатить отсюда, но проходы передней зала забиты, это совершенно невозможно.

15. Визг. Гром ударных. Сотня рук хватает дирижера, его тормошат, обнимают, рвут одежду на сувениры, музыка продолжает наращивать темп, поднимается пыль, а освещение становится все более тусклым, зал словно заволакивает туманом. В сумеречной игре теней совершается самое страшное: толпа женщин вгрызается в дирижера, рвет его зубами, его тело исчезает под барахтающейся кучей жаждущих и любящих. На момент он появляется в кадре, когда коллективное тело толпы выталкивает его на поверхность, колышется лицом вверх – но есть ли у него лицо – как мертвец, потом снова исчезает. Дикие вопли «Браво!». Эпилептический припадок между рядами. Юношу выгибает дугой и колотит. Похожий приступ через два ряда, но это, кажется, роды... Никто не обращает внимания. Охранники в экстазе стреляют в потолок. Обожание доходит до предела, как и музыка, обрывающаяся через некоторое время ломким сдвигом. Доиграно? Не доиграно? Еще один чудовищный аккорд на высокой ноте. Скрежет. Грохот. Выстрелы. Темнота. Истошный визг, рычание. Топот ног.

16. Тишина. Серый туман. Утренний парк в центре города. Обрывки афиши носит ветер. Мальчишки-газетчики готовятся на перекрестке со своими сырыми свежими пачками. Панорама города. Силуэт леопарда на крыше здания. Следы хищников на дорожках парка. Вновь тихо звучат начальные такты вступления… Проносящиеся пожарные машины и кареты скорой помощи. Сирены полиции. Они практически повсюду. Улицы города вымерли.

17. День. Вертолет, повисший высоко над землей. С него видна колоссальная процессия с цветами, медленно идущая в сторону муниципального кладбища. Она имеет вид змеи. Весь город там. Изумительно красивое шествие. Пресса. Венки. Рыдающие лица, на которых написано истинная, невосполнимая горечь утраты. Прямая телетрансляция: корреспондент с синяком под глазом чуть не выпрыгивает из брюк: он в шоке, не верит своим глазам, он не в состоянии передать… На этот раз его слова не ложь. На невероятном по размеру ковре цветов, лежащем на вытянутых руках, покоятся, по всей видимости, изуродованные до неузнаваемости останки дирижера, прикрытые нотами, вырванными из партитуры.

18. Полдень того же дня. Дальние выстрелы. Пустая узкая улочка, старые дома и старые стены. Затхлый вид, тенисто и бескрасочно. Мелкий смерч из пыли и мусора. Несколько палых листов. Тупичок в старой части города. Инвалидное кресло, нелепо, косо стоящее у дома. Эврика сползла, ноги неудобно вытянуты, она судорожно, но совершенно беззвучно плачет, в лице ни кровинки, очки сломаны, но стекла целы. Она не выпускает их из пальцев. Слышны дальние выстрелы. Вдали снова слышна сирена. В просвете перпендикулярной улицы бегло мелькает компания вооруженных ружьями мужчин. Девушка пытается держать себя в руках, она дико устала. И все же теперь у нее похорошевшие трезвые глаза что-то понявшего человека.

19. Городской морг. Кафель. Цинк. Сталь. Ночное аварийное освещение. На полу бинты и тряпки. Жертвы давки и катастрофы – в лохмотьях фраков и смокингов, в остатках вечерних платьев-коктейль и нижнего белья. Служители морга и полисмены, тихо шарящие по карманам и незаметно снимающие серьги и колье с мертвых женщин, перстни и золотые запонки с мужчин. Два-три репортера, кто в твиде, кто в коже – из числа особо допущенных к полицейским новостям. В полутьме кто-то в белом, чертыхаясь, пилит покойнику палец с кольцом, которое вросло и никак не снимается. Там крупный камень цвета голубиной крови. В конце концов, можно сказать, что палец был откушен диким зверем…

20. Вечереет. Полиция растаскивает и сортирует кучу трупов «музыкантов». Их свалили горой посреди двора на брусчатку, когда сгружали. Вероятно, все они были застрелены после инцидента в театре. Идет счет: одиннадцать, двенадцать, тринадцать… Лев. Крокодилы. Двадцать один… Откуда ни возьмись – гигантский труп бегемота. Вот безжизненная шея жирафы. «Эта – точно из зоопарка», - произносит кто-то. Размозженные змеи с расплющенными головами. Обгорелые и удавленные собаки и домашние кошки. «Случайные жертвы, вроде «сопутствующих потерь», - острит другой господин, фотографируя на мобильный. Его не останавливают. Возможно, он из своих. Крупный план красивого хищника из кошачьих, кажется, гепарда. Это оркестрант. Умная морда, остекленевшие зеленые глаза. Рот застыл если не в усмешке, то в печальной ухмылке: вот что творит музыка. Разве она не всесильна? Усы. Белая манишка от фрачной сорочки. Ошейник с выгравированным именем, тонкая блестящая оправа очков на носу.

Звучит сюита «Орфей», постепенно сменяющаяся стуком колес. На экране на фоне стремительно приближающегося света в конце тоннеля появляются титры.

1990, 2014

___________________

Использованы мотивы из произведений Х. Кортасара «Менады» и Дж. Гарднера «Нимрам».

Отсылалось режиссеру, не знаю — дошло ли. По причине отсутствия всякой реакции публикую.

©

Иваницкий В.Г.