Часть первая. Мужской герой в поисках участи

Сказка, миф и кабинетная психология

Как кладезь моделей поведения сказка интересна для нас тем, что в отличие от мифа – инструмента коллектива – некоторые сказочные сюжеты в большей степени вычленяют личный мир: сказка – первая ступень к понятию личного успеха.

При большом желании легко, - некоторые так и поступают, - вывести поучительность сказок из того, что при социализации каждому отдельному представителю древнейшего коллектива, едва он вступал в определенный возраст, предъявлялся жесткий набор требований (нередко включавший тест на выживание), и сказка могла готовить к этому, задавая традиционную модель правильного поведения. Якобы “плохой” персонаж наказывается и гибнет, тем самым плохой сценарий поведения подавляется. ”Хороший” герой награждается, возводится в высший ранг...

Пусть так. Но тогда объясните, какой положительный воспитательный смысл в плохом конце сказки “Колобок”? – попросит читатель. Наверное, осуждение хвастовства, так? А скажите, может ли данная сказка послужить формированию ребенка сценария зазнайки-неудачника, вечно доводящего себя до “перебора” (в случае его отождествления с Колобком) или он вырастет в коварного сладкоречивого хитреца (вариант Лисы)? Надо ли искать в сказке плоскую мораль, предписание родительского эгоизма: “не уходи от дедушки с бабушкой, а не то...”?

Психолог, возможно, кивнет, а мифолог пожмет плечами. Не обязательно. Мораль тут вообще ни при чем. Не исключено, что перед нами древнейший рассказ о Солнце, “проглатываемом” вечерней зарей, идентичный архаическим каузальным мифам.

О лисе как образе богини зари – см. [10, С. 14].

Каузальные мифы – ответы дикаря на самые разные, иногда детские “почему”. Такой смысл сказки мы на сознательном уровне утеряли давно. Но, как известно, забвение первоначального смысла не спасает байку от тысячелетнего повторения. Сказочный сюжет можно передавать по цепи поколений и не зная его сокровенной разгадки.

Все сказки о животных, которым следовало бы посвятить отдельное исследование — мифы о мироустройстве, так их и следует понимать, а не толковать в системе психоаналитических координат, созданной в XX в. Возьмите сказку «Теремок» - это классика мифа о создании,

начале,

заселении и конце мироздания, причем персонажи ее весьма узнаваемы по славянским загадкам: хтонические существа и астральные объекты.

Для того, чтобы понять это, надо прочесть фольклорный, а не причесанный вариант кумулятивной сказки «Терем мухи» у Афанасьева. В Интернете —

http://hobbitaniya.ru/afanasyev/afanasyev46.php

.

И узнать к собственному удивлению, что в данном варианте терем стоял не сам, а его построила муха, чему отыскивается глубокий смысл. Второе отличие — персонажи немного иные и их больше. Участвуют в сказке-мифе муха, вошь, блоха, комар (наименее крупные герои, символизирующие звезды), мышь и ящерка (животные, связанные с хтоническим миром подземных божеств); в коротких отредактированных вариантах сказки их заменяет лягушка... Далее появляются заяц (связанный с месяцем и Луной) и лиса, воплощающая зарю и Солнце (в более поздних и коротких отредактированных вариантах лиса остается зарей, а функция Солнца передается петуху как самой солнечной птице... Последними приходят зловещие персонажи: серый волк (туча) и медведь (небесный свод). Тяжесть последнего безмерна. Медведь не пытается влезть в теремок, как в мультфильме, а накладывает на него свою лапу или садится сверху. Вселенная рушится, мир, космос и время на этом кончаются. В правильной фольклорной сказке терем не отстраивается вновь.

Это настолько прозрачная кумулятивная сказка-загадка, что смысл ее ускользает от современного сознания. Множество взрослых людей, знаюших «Теремок» наизусть с детства, читавшие сказку своим детям по многу раз, услышав про ее космологический смысл, хлопали себя по коленкам и вытаращивали глаза.

В данной работе сказки о животных больше разбираться не будут. Перехожу к волшебной сказке.

Главная мифологема волшебной сказки – плодородие

и продолжение жизни

, осуществляющиеся через отбор.

Было у отца три сына. Один из них – младший – преодолел все испытания и женился на царевне. Упрощенно говоря, герой и героиня, какие бы силы они ни олицетворяли, находят друг друга, проходят испытания и в конце вступают в священный брак. Сказка увенчивается свадьбой. Она готовит и подводит к этому. Естественно, она задает мужской и женский (уместнее

девичий

) сценарии успеха.

Однако тут только половина правды. Успех в сказке нелинеен и парадоксален (по щучьему велению). Герой, конечно, научается быть смелым, побеждать врага, не теряться, – все это так... Но почему он представлен как дурак? Зачем ему приданы завистливые старшие братья, норовящие убить его и отнять плоды подвига? Если сказка – сконструированная инструкция, насаждающая идеальный образец, не лучше ли было культивировать сценарий типа “один за всех, все за одного”, укрепляющий кровнородственные связи?

Обыкновенно с данного места начинается импровизация. Фрейдист вспомнит эдипов комплекс и зависть брата к брату, оспаривающему у него любовь матери. Нумеролог выведет из трех братьев одного выжившего как эзотерическое уравнение триединства, иллюстрирующее тайну Троицы. А “национальное” прочтение русской сказки? Кажется, сам собой напрашивается вывод о сильной внутриклановой, внутрисемейной конкуренции, доходящей до ненависти. Что-то вроде: “И враги человеку домашние его”. Еще шаг – последуют речи о славянском духе междоусобиц, припомнится история князя Василька, ослепленного братом... Упомянут Бориса и Глеба, убиенных Святополком Окаянным...

Но стоп, стоп! История какой страны, какого народа свободна от такого: брат на брата? Аналогичные сюжеты распространены в фольклоре Евразии повсеместно… Наряду с этим остается не разрешенным главный парадокс: отчего побеждает слабейший.

Успешность младшего сына пытались истолковать по-разному. Фрейдистами много писалось о его близости к матери, тогда как старшие сыновья уже находились в отцовской сфере. Мать же парадоксально подозревали в полностью противоположных интенциях, а именно: в использовании своего влияния на отца в интересах младшего сына и в использовании младшего сына в тайной борьбе с отцом за власть. Младший сын якобы мог быть более симпатичен отцу, уже находящемуся в конфликте с подросшими старшими сыновьями.

Трансакционный аналитик обязательно отметит, что младшему вследствие недостатка силы всегда приходится выкручиваться и прибегать к психологическим манипуляциям, что и обусловит набор необходимых качеств.

Однако можно за основу принять и материальные причины: например, отнюдь не бессознательное нежелание отца распределить наследство и жажду продления личной власти (которую он фактически не теряет, назначая преемником малолетнего наследника)…

Плохо в этих теориях только то, что почти все они бездоказательны в сфере этнографического материала. Упущено главное. Сказочная модель противоречит всем сведениям о практике и законах наследования как “примитивных” племен, так и культурных народов.

А ведь сказка с младшим братом победителем, повторю, известна на всех континентах, – вся разница лишь в исходном количестве братьев. Ища главную разгадку, начнем с малого и попробуем сначала разобраться с числом сыновей.

 Обреченный на успех в сказочном хронотопе

Библия (Каин и Авель) и весь Ближний Восток тяготеют к дуалистической модели (злой и добрый брат). Индоевропейская сказка чаще развивается по шаблону “было у отца три сына”, хотя тоже не всегда. Сборник “Тысяча и одна ночь” использует обе модели.

Например: два брата – “Сказка об Абу-Кире и Абу-Сире”; три брата – “Сказка об Абдаллахе ибн Фадиле” [11]. Наличие обеих моделей объяснимо: в “Тысяче и одной ночи” пересеклись персидская (индоевропейская) и арабская (семитская) традиции.

Мифологические исторические легенды знают разные числа «основателей» из числа детей.

Фольклористика давно подозревает, что в основе интересующей нас модели – древний миф о мироустройстве и членении мира.

Именно так потомки Крона, – старший Аид, средний Посейдон и младший Зевс, – некогда поделили космос. На три части, причем начали снизу. Аиду досталась лучшая часть: преисподняя и власть над миром мертвых, потому что в древности считалось, что умерших гораздо больше, чем живущих. Посейдону уделили нечто промежуточное: морские и подземные глубины, в дальнейшем к ним прибавилась власть над табунами лошадей; Зевсу – досталось пустое необитаемое небо и самые вершинки гор.

Иными словами, младшего оставили в дураках.

Возможно, именно поэтому (радикал-структуралист сказал бы – только поэтому!) младший сын в сказках часто носит маркировку Дурака.

Как известно, впоследствии младший из этой троицы Зевс стал главным богом. Это произошло не сразу. По мере развития мифологии от неолита к античности Небо берет верх и власть над Землей (хотя культ Земли не исчезает, он уступает свое доминирующее положение). Можно предположить, что это случилось не раньше, чем была осознана решающая роль погодных явлений (ветра, солнца, осадков) в плодородии земель.

Так в обход всех правил первородства лучшую долю наследства в сказке получает младший сын.

В наши дни кое-кто склонен трактовать сей мифологический факт по вебериански. Дескать, получив лишь кота в наследство, аутсайдеру поневоле приходилось прикладывать сверх-усилия, чтобы пробиться, тогда как пришедшие на готовенькое братья понемногу заплывали жирком.

Остроумно, но едва ли верно. Во-первых, маргинал отнюдь не всегда приобретал харизматическую энергию, особенно в древности. Во-вторых, миллионов безымянно сгинувших, пошедших в отсев на фоне одного “пассионария” мы просто не видим: они не высвечиваются. Если бы победа младшего была нормой, она не осмысливалась бы как парадокс, требующий истолкования. А миф настаивает на парадоксальности происходящего, объяснимого лишь через высшую волю.

Геродот приводит скифскую легенду. Таргитай происходил от богов, “...а у него было трое сыновей: Липоксаис, Арпоксаис и самый младший – Колаксаис. В их царствование на скифскую землю с неба упали золотые предметы: плуг, ярмо, секира и чаша. Первым увидел эти вещи старший брат. Едва он подошел, чтобы поднять их, как золото запылало. Тогда он отступил и приблизился второй брат, и опять золото было объято пламенем. Так жар пылающего золота отогнал обоих братьев, но когда подошел третий, младший брат, пламя погасло, и он отнес золото к себе в дом. Поэтому старшие братья согласились отдать царство младшему” [12, C. 188].

Младший сын становится царем в силу своей избранности.

Видна вертикальная стратификация космоса древних: Небо – Средний мир – Преисподняя. Ей соответствует членение общества у индоевропейцев. По мнению французского исследователя Дюмезиля, древние общества индоевропейцев были трех-функциональными: Власть – Средние сословия – Простолюдины.

В архаике и античности это: Жрецы – Воины – Земледельцы 13; 14, С. 134]. Отсюда характерное “до трех раз”. Три для этой модели мира – число полноты.

У сказки своя логика. Ей надо утвердить и закрепить ту или иную мифологическую картину мира, модель власти и общества, выстраивающуюся по вертикальной оси.

Иначе говоря, наш герой побеждает потому, что такова “слоистость” или ступенчатость мироздания. Подобное устройство мира – главная причина того, что младший сын, занимающий верхнюю позицию, просто не может не оказаться победителем.

Дурак / везунчик / младший сын занимает в сказке нишу Зевса и играет его роль: надобность соотнести его с какой-нибудь из трех частей древнего космоса заставляет с самого начала сказа предполагать в нем скрытого, но готового сбросить инкогнито нового молодого царя. “Неумойка-дурачок” (в ряде вариантов он сам мажет себе лицо сажей, чтобы не узнали) чудесным образом преображается в писаного красавца Ивана-Царевича.

Герой фактически обречен на успех, так как показан в позиции “младший сын”. Он – избранник. “И последние станут первыми”…

Сравним с библейскими и античными коллизиями. В паре Каин / Авель старший брат Каин, в б

о

льшей степени связанный с землей, коннотирован отрицательно, Авель же был угоден Богу.

Каин, убив Авеля, не побеждает, а отвергается: выбрасывается за пределы “должной” модели мира. Однако в Писании содержится противоречие: мы узнаем, что Каин был культурным героем —

создателем ремесел и строителем городов. Как унаследовавший все младший он никак не мог выступать: жесткое правило наследования велело отдавать наследование старшему, первенцу. Однако еще прежде был обычай убивать старшего, приносить Богу в жертву первенца, что наиболее ярко отражено в истории А

в

раама и Исаака. В историческом

же п

ериоде никто не убивал первородного сына, наоборот, над ним тряслись.

Так Каин оказывается победителем без плодов победы — маргиналом-изгнанником, первенцем без первенства. Двойственность мифа видна и в том, что Бог накладывает на Каина печать, причем она одновременно и печать проклятия, и охранная грамота.

Ромул и Рем близнецы (о том, кто раньше появился на свет, ничего не сказано), но абсолютно в полном соответствии с мифологической схемой делят мир, что и обуславливает их ссору из-за черты, проведенной на земле и в конечном счете гибель одного из братьев от рук другого.

Еще характернее классическая история Исава и Иакова. Они тоже близнецы. Младший (он появился на свет на миг позже) хитростью покупает первородство и становится наследником.

Так осуществляется божественный парадокс:

“И больший будет служить меньшему” (Бытие, 25:23).

 Обретший и сподобившийся: успех и удача

Успех и удача этимологически не равны. Удача либо есть, либо нет (в корне ”дать”, ср.: “само далось”). “Вудаль” по-болгарски – нрав, характер, по-украински – способность [15, T. IV. C. 148]. Успех же связан в лингвистическом поле языка со сроком, временем, ибо происходит от слова “спеть” (ср.: “спелый”, “поспевать”, “успел”) [16, C. 467-468], что указывает либо на зрелость человека, достижение им определенной возрастной границы, после которой ему “разрешен” успех, либо... на умение быть расторопным, первым при раздаче благ.

Мгновенные действия при предоставляющейся возможности – очень по-нашему. “Во всем упреждать!” (Петр I); “Промедление смерти подобно!” (Ленин). Мы это видели и видим. Народное: “Удача нахрап любит” [17, C. 55], – пока другие раскачиваются, отчаянная голова снимает пенки. Но не всякому дано: надо входить в узкий круг (корни групповщины, мафиозности успеха, блата).

Так что, если есть вакансия, “маза” (на cлэнге) или нововведение – лети со всех ног, а то все разберут, еще и отменят! (обоснование святости дефицита). Схоже с народным убеждением, что первый, верхний слой святой воды – более сильный. Нужно успеть: протолкаться, оказаться в должном месте в должное время. “...Всякий спешит зачерпнуть воды прежде других, вследствие чего нарушается церковное благочиние криками и перебранкой, невообразимой суетней и толкотней, как на любом базаре”.

Свидетельства середины и конца XIX века, см. [18, C. 147].

В должном месте – в должное время. Но ведь везенье – фатум. Можно и никуда не бежать: “На тихого Бог нанесет, резвый сам набежит”...

По крайней мере, особой категории избранников

успех

ни к чему: у такого уже есть

удача

, ему – не к спеху. Емеля говорит: “Я ленюсь!” [5, T. I. C. 320]. Как в пословице: “Дурак спит, а счастье в головах лежит” [17, C. 48]. Впору вспомнить другое производное от корня “спеть”: спесь [16, C. 423].

Достаточно прочесть наиболее полный вариант сказки о Емеле [5, T. I. C. 320-326], чтобы неожиданно убедиться: Емеля-дурак гордец, но не глупец. Во-первых, он имеет заветную мечту (лучше иметь хоть какую-нибудь, чем никакой, говорят психологи), и мечта эта – царская: “красный кафтан, красная шапка и красные сапоги”. Ради своей мечты он готов на все.

Когда было зимнее время и был жестокий мороз, тогда говорили ему невестки, чтоб он сходил за водою. Но дурак, лежа на печи, сказал: – Да, а вы-то что? Невестки закричали на него... Потом сказали: – Добро ж, мы скажем своим мужьям, когда они приедут, что хотя и купят они красный кафтан и все, но чтоб тебе ничего не давали, – что слыша дурак... принужден был идтить.”

Во-вторых, он не ленивей невесток, с какими остался дома. Емеля “нормально” ленив, жены братьев ленивы невероятно. Емеля, конечно, не горит жаждой деятельности, – так ведь “дураков работа любит”, а он, ловкач, палец о палец не ударил, пока братья “крутят” его долю денег в городе.

Вздумали Емельяновы братья ехать в город торговать на те триста рублев, которые им отказаны были их отцом, и говорили они дураку Емельяну: – Послушай, дурак, мы поедем в город, возьмем с собой и твои сто рублев, а когда выторгуем, то барыш пополам”. Недурно. Емеля, можно сказать, устроился получше рантье: отдал свои капиталы в управление паевому фонду, – да еще такому, где все учредители и дирекция его родня.

В-третьих, Емеля далеко не лишен здравого смысла. “Щука говорила ему: – Что ты, дурак! На что ты меня поймал? – Как на что? – говорил он.- Я тебя отнесу домой и велю невесткам сварить. – Нет, дурак, не носи ты меня домой; отпусти ты меня опять в воду; я тебя за то сделаю человеком богатым. Но дурак ей не верил и хотел идти домой”.

Глупцы обычно доверчивы. Емеля – нет.

Говорил он щуке: – Я тебя отпущу, только ты сделай то, что обещаешь! На что отвечала щука: – Ты прежде пусти меня в воду, а я обещание свое исполню. Но дурак говорил ей, чтоб она прежде свое обещание исполнила, а потом он ее отпустит”.

Так, конечно, дураки не поступают. Сказка лукавит: Емеля весьма умен. У него хватает мудрости не стремиться ко двору. Подкуп на него не действует. Посланный от короля... “дает ему изюму, черносливу и винных ягод и просит: – Поедем, Емеля, к королю со мною, я тебя отвезу. Но дурак говорил: – Мне и тут тепло!”

Чужого царства Емеля не захотел. За это по щучьему велению он основывает свое собственное.

Слово свое Емеля держит твердо. “ – Поезжай же ты вперед, а я за тобой буду… Посланный не стал ему более докучать, отошел от него и спрашивал тихонько у невесток: – Не обманывает ли меня дурак? Но они уверяли, что он не обманет. Посланный поехал назад, а дурак после него полежал еще на печи и говорил: – Ох, как мне не хочется к королю ехать; но так уж и быть!”

И выпить наш герой не дурак... Качества всё лестные, характеризующие героя с положительной стороны. Далее выясняется, что он странно, не по-мужицки чувствителен нравом.

Ежели станешь просить неотступно о чем, он откажет раз и другой, а в третий – уже не откажет и сделает; не любит он того, кто с ним грубо поступает”.

К царской мечте – царские качества. Передавил, когда ехал на печи, кучу народа. “И как надобно было дураку ехать в лес через город, то и поехал он по оному городу (...) и передавил множество народу... Спрашивал его король: Для чего ты столько передавил народу, как ездил за дровами в лес? Но Емеля говорил: Я чем виноват! Для чего они не посторонились?” Так во все времена ездит высшая власть.

Да и само щучье слово – нечто вроде абсолютной власти, демонстрация силы царского приказа, мгновенного воплощения в жизнь словесного повеления.

Что же касается лени... Посмотрим на сказочный сюжет без шор. Емеля так “ленив”, что захотел и поймал свое счастье – щуку – голыми руками в полынье.

Кому покажется, что сказка о Емеле - «чисто русская», пусть заглянет в германо-скандинавские легенды о щуке Андвари/ Щука тут – мифологический персонаж незапамятной древности, см. [19, С. 136]. Но вот имя персонажа сказки крайне характерное. Сказки записывались поздно, раньше XIX в. записей народных русских сказок нет. Есть все основания сопоставить это уникальное имя (больше никто не носит его в сказках) с именем исторического лица — Емельяна Пугачева, выдававшего себя за царя. Но только имя, разумеется. Модель поведения (скрытый до времени герой, которому нет нужды зарабатывать статус) — много древнее.

Итак, пора назвать настоящее имя и титул Емели. Кто же он? Он такой же царь, как Иван-царевич. Но в отличие от Ивана, Емеля не “зарабатывает” свой статус, а уже имеет его. Этим и объясняется его так называемая “лень”: он скрытый царь (вариант: наследник), не обнаруживающий себя до срока. Популярность описанных базовых представлений доказана нашей историей, щедрой на слепую веру масс в самозванцев.

Итак, налицо

два

сценария избранничества. Первый – искать себе царство за тридевять земель, добывать жар-птицу, чудо-коней и невесту – дочь чужеземного царя – то есть стремиться к

успеху.

Второй – положиться на

удачу:

царство само найдет избранника.

Параллель в былине: сила сама отыщет богатыря, как произошло с Ильей Муромцем [20, С. 15], много лет пролежавшим на печи.

Оба сценария связаны с обретением власти, и тут нужен “талан”: “Не родись красивый, а родись счастливый”. Однако они существенно различны: первый можно условно назвать динамическим, второй – статическим. Динамичность первого сценария уравновешивается статикой второго, они – как две стороны одной медали.

Но если задаться нестрогим вопросом, какой путь “сильнее”? – то придется, к удивлению многих читателей, признать: второй. “Пассивный” (для непосвященных) герой обладает в пространстве мифа громадным полем потенциальности, достаточным для того, что царство само тяготело к нему.

Б

ó

льшая бесспорность права на царство принадлежит в народном сознании не тому, кто его добивается, но тому, кто пытается от него отказаться. Символический жест – отказ до трех раз от престола (к чему прибегали в России все домогающиеся особых царских полномочий: Иван IV, Б.Годунов). Так же ведет себя по ритуалу древний китайский претендент на императорскую власть, на мандат Неба. Это демонстрация “смирения” - ибо есть сценарии, где активность, как ни странно, наказуема.

Динамика власти хорошо смотрится только в условиях кризиса. По мнению антропологов, специалистов по ритуальному поведению, ссылающихся на знатока царского быта Забелина, поведению царя в нормальное время статика ближе. Избыток движений абсолютно не вписывается “... не только в каноны царского поведения, но и [в правила поведения] просто знатного человека, достоинство которого выражалось в минимуме возможных движений” [21, C. 67]. Царя водили под руки, его передвижения в ходе церемоний были статуарно медленными.

Считается, что другой самозванец — Григорий Отрепьев — вселял в московитов сомнения, в частности, тем, что ходил быстро, движения имел резкие, не любил долго оставаться на одном месте, а также гулял по дворцу без провожатых, так что те подолгу искали его по комнатам.

В сказке В.Одоевского “Городок в табакерке” вся власть у почти неподвижного Валика, который “день и ночь с дивана не сходит” [22, C. 284].

Остается напомнить о параллелях в иных культурах. Далеко не единственный пример – китайское учение о властителе, идеалом которого всегда считался мудрец, пассивно осуществляющий “у-вэй”: продуманное невмешательство в естественный ход событий, вытекающих из миропорядка.

Резюмирую. Группа сценариев избранника распадается на две подгруппы: гибкую активную и более сильную, но косную пассивную. Обе они относятся к одному блоку архетипических представлений. В нашем историческом сознании и в нашей ментальной картине мира в “авральной” ситуации слома, нарушения преемственности и традиции на первое место выходит первый сценарий, в “нормальной” – более актуален второй.

В этой большой группе сценариев сфокусировались наши культовые народные представления о Добром Царе.

 ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ