Глава I.

Часть вторая. Волшебные помощники, предметы и вода

 Этой части не было в основном тексте, к моменту журнальной публикации она не была готова. Я вставляю ее в основной текст для полноты картины.

 Помощники и предметы зоны волшебства

Всякий, кто читал волшебные сказки, знает, что успех к герою-дураку приходит не сам. Ему помогают некие волшебные помощники. При этом они самого экзотического свойства: щука, волк или чудо-конь, Баба-Яга, старик или старуха (носители мудрости предков), змея, спасенная им от гибели (или иные животные, действующие в нужный час по принципу «Я тебе еще пригожусь»).

Следует учитывать, что по изначальному происхождению (сказка разбрасывает намеки) все волшебные помощники — отчасти божества или полубожественные заместители племенных богов: шаманы, жрецы инициационных культов.

Изучение ритуальных практик племен первобытной культуры сильно размыло за последние 60 лет казавшееся незыблемым понятие «тотемного животного». Элементы тотемизма, конечно, наблюдать можно, но никакой стройной картины они не образуют. Тотемизм — мозговая конструкция этнологов XIX в., никогда не бывавших в полевых экспедициях. И, однако, существовали мужские тайные или легальные союзы, например, в клане волка (в Европе) или в клане леопарда (в Африке). Эти-то вот юноши и неженатые мужчины и были, по сути, тем самым «волком» или «леопардом». Иначе говоря, имеются две возможности: во время испытаний инициации, которые описывает волшебная сказка, с героем либо контактирует полномочный представитель Серого Волка — шаман или обладающий опытом член мужского союза, куда принимают испытуемого, либо «Серый Волк» в лице группы из военно-охотничьего союза клана Волка.

Интересно, что практически никогда в роли волшебного помощника не выступает близкий родственник героя по мужской линии — например, брат героя, отец или кто-нибудь из дядьев. Тому есть причины: во время инициации их помощь юноше-адепту, проходившему испытания, должна быть исключена.

Зато герой сказки может обзавестись одним или несколькими назваными братьями. Побратимство — обычное дело на территории «мужского дома», где, собственно, и должны происходить священные обряды совершеннолетия.

В волшебной сказке мы наблюдаем действие разнообразных волшебных предметов: магического кольца, шапки-невидимки, гуслей-самогудов, сапог-скороходов, зеркала, чудо-мельницы, умного клубочка ниток, волшебного горшка, лампы и других. Примечательно: некоторые живые существа, например, кот-баюн или жар-птица также попадают скорей в разряд волшебных предметов,

инструментов успеха

(тут уж ничего не поделаешь).

Волшебные предметы герою дарятся или заслуживаются им, причем дарителем выступает чаще всего волшебный помощник. Никогда волшебный предмет не изготавливается героем-дураком самостоятельно. Он находит или получает его готовым, как король Артур свой меч, торчащий из камня. Кстати, некоторые главы эпоса об Артуре и рыцарях Круглого стола также напоминают волшебную сказку. Присутствует там и волшебный помощник — мудрец и маг Мерлин, главной функцией которого является помощь королю Артуру волшебством и мудрыми советами.

Вера в волшебные предметы уходит своими корнями во тьму веков. Сперва орудия, потом обереги, затем инструменты, хранящиеся в сумке (носившей у греков имя «технэ» - отсюда наше «техника»). Хитрые и не очень приспособления в той мере, в какой не всем был ясен способ их действия и особенно способ изготовления, считались чудом. И отчасти такое отношение справедливо: мастер в древнейшие времена настолько же превосходил простолюдина знанием и умением, насколько современный физик —

дежурного электрика

, а математик-исследователь — бухгалтера. Некоторые секреты древнего мастерства не разгаданы по сей день, например технология изготовления древнекитайских «прозрачных» металлических зеркал, способы каменной кладки из неправильных глыб без раствора и без малейшего зазора и т.д., что вызывает разнообразные спекуляции

дешевого

сенсационного характера.

В сказке удивительные предметы являются функционалами, снимающими то или иное противоречие, абстрактно выраженное в знаках математической логики. По этому пути можно пойти (и автор этих строк как-то попробовал) гораздо дальше В.Проппа по проторенной им дороге. Каждую «элементарную функцию», выделенную Проппом в «Морфологии сказки», можно разбить на более элементарные и записать их с помощью математических операторов.

Законы природы запрещают то или иное действие или способ действия — волшебный предмет снимает запрет, в этом их сила. Волшебный предмет может и запрещать некие действия, например, чудесным образом гасить огонь или лишать врага памяти. Способен он и быть триггером, запускающим действенную связь с миром духов (как лампа Аладдина).

Волшебные предметы кажутся подчас чистой фантазией, порождением желаний и не более того. Однако кое-какие связи с реальной жизнь можно проследить в некоторых из них. Например, волшебный, исполняющий любые желанья перстень. Дело в том, что кольцо с царской руки (узнаваемое) посланный или награжденный предъявлял как своего рода приказ, исходящий от самого царя — и тут любое его требование просто не могло не быть рабски исполнено.

Невидимые

Про один волшебный предмет мне давно хотелось написать особо: это скатерть-самобранка в соединении с невидимыми слугами. Название русское, но тема международная. Аналог ей — дастархан с теми же свойствами или волшебный мешок, из которого можно было вынуть любую еду в арабских и персидских сказках. Мальчик Аладдин сразу столкнулся с магом, владевшим таким мешком... Кажется, еще прежде того, как подобный предмет появился в персидской сказке, он уже фигурировал в китайских легендах о чудесах, причем из того же мешка или ларца можно было извлечь и прекрасную девицу, готовую ко всем услугам.

Невидимые слуги прислуживают Ивану за столом, и стоит только расстелить волшебную скатерть, на ней появляются яства. Слуги ухаживают за Иваном, но присутствия человека он не замечает. Чьи-то руки готовят, приносят и уносят. Он — свободный человек, гость неведомых хозяев, сидит за столом совершенно один. Отчего?

«Тот, не знаю кто» (Сват Наум) — прозрачный символ домашних рабов: людей без имен и считающихся «мертвыми», не существующими в поле значений «человек». Ибо им даровали жизнь только в обмен на полную несвободу. Сват Наум говорит Ивану: «Спасибо тебе, добрый человек! Столько лет я здесь служу, горелой корки не видывал, а ты меня за стол посадил». Домашние рабы — говорящие орудия, которых держали в черном теле — скорей предметы, приспособления, чем люди. Не видеть и не замечать их считалось хорошим тоном. Совершенно таким же образом принято «не видеть» присутствующих

не за сценой, а

на сцене кукловодов, одетых в черные костюмы

с капюшонами

, закрывающи

ми

лица, в японском театре дзёрури. Не прозрачное, а черное в сказках и легендах невидимо. Таково было в старину достаточно распространенное бытовое убеждение. Даже интеллектуал А.Бирс (

1842-1913?

) делает важную ошибку в физике в своей новелле о невидимке («Проклятая тварь»).

Иван в русской сказке ведет себя не так, как ведут себя хозяева, жестокие

и скаредные

рабовладельцы, не замечая прислуги, однако и не бунтует против самого факта существования домашних «невидимых» рабов. Его действия лежат в иной плоскости: он переманивает «невидимого слугу» более приязненным отношением и забирает с собой как вещь.

 Демонстрация силы волшебного предмета в сказке действовала на воображение, но демонстрация не самоцель. Предмет — всего лишь подспорье дальнейшему развитию героя и развертыванию нарратива. Но если для О.Фрейденберг предмет некоторым образом тоже герой, для В.Проппа — лишь функционал, и в этом разница их подходов.

Вода

Предметы могут быть связаны с героем, но могут быть приурочены и к месту. Так, например, живая и мертвая вода обретаются в специальных локусах с затрудненным доступом — это источники или колодцы, причем иногда колодцы охраняются змеями. Иногда локусы находятся за тридевять земель в совершенно недоступных местах, а приносят оттуда воду знающие правильное направление сокол (живую) и ворон (мертвую).

 О природе живой и мертвой воды хотелось бы поговорить подробнее. Сразу скажу, что никакого отношения к модным ныне «католиту» и «анолиту», полученным в ходе частичного электролиза воды, те сказочные живая и мертвая вода, о которых говорится в сказках, не имеют. Эти не всерьез употребляемые термины только запутывают обывателя.

Функции живой и мертвой воды ясны из сказок и мифов. Окропишь убитого мертвой водой — и кровь мгновенно перестает течь из ран: мертвая вода склеивает разрубленный на части труп и делает плоть целой. Обрызгав труп живой водой, герой или героиня воскрешает покойника.

Природа этих вод загадочна. Она как-то связана или не связана с «сильной» и «слабой» водами, которые также упомянуты в сказках (хитро поменяв местами бочки с «сильной» и «слабой» водой, герой побеждает в бою противника-чудовище). Противник имел привычку прихлебывать из бочки, стоящей по правую руку, «сильную» воду, отчего не уставал и было непобедим. По левую руку зачем-то стояла «слабая вода», а бочки были одинаковы... Имеется в сказках и легендах еще и «змеиная вода», суть которой — быть молодильной эссенцией. С ней как раз все ясно: еще Дж.Фрэзер писал о культе змей у древних и примитивных народов. Их, меняющих кожу, древнейшие люди считали бессмертными существами. Именно поэтому в саду Эдема жил Змий из Книги Бытия. Согласно мифам, сбрасывая кожу, змея возвращает себе молодость и способна жить вечно. Молодильная вода названа «змеиной». Полагали, что молодильным эффектом обладает утренняя роса, особенно в период полнолуния, что не так глупо: чистая вода росы частично впитывает ароматы и соки трав, к тому же имеет слабый ионный заряд.

С «сильной» и «слабой» водами дело обстоит сложнее. Может быть, свет на их природу поможет пролить известный индоевропейский миф о пахтании мирового океана. Некогда в незапамятную старину боги начали пахтать (взбивать) мировой океан, при этом выделилась амрита (эликсир бессмертия) и страшный яд, от которого потом пришлось избавляться. Сказка понимает закон сохранения: если есть что-то хорошее, должно быть и дурное, так существование «сильной» воды оттеняет «слабая». Обратившись к древним фармакопеям, при желание можно видеть в двух этих жидкостях возбуждающее и угнетающее питье; но вот с живой и мертвой водой русских сказок дело обстоит не так.

Долгое время этнологи выдвигали бессильные предположения о том, что имели в виду наши далекие предки, говоря о живой и мертвой водах. Собиратель и крупнейший на тот момент знаток славянского фольклора Афанасьев предполагал, что в случае живой воды речь идет о дегте. Что ж, живица хвойных деревьев и березовый деготь и правда с успехом использовалась в народной медицине, и отрицать их пользы нельзя. Но известно довольно странное и многозначительное обстоятельство: желая опозорить девицу, ворота ей мазали дегтем.

Издевательский дурно пахнущий ритуал имеет занятную семантику: ворота символизируют половые органы девушки, а деготь — запекшуюся, полусвернувшуюся кровь. Так деревня сообщала девице, что считает ее не девственницей и/или

шлюхой. До сих пор я гадаю, деготь или все же менструальную кровь имел в виду Афанасьев, но постеснялся сказать из-за тогдашних норм морали. Возможно, я возвожу на Афанасьева напраслину... Однако есть все основания связывать жизненную эссенцию с женскими органами, ибо именно там зарождается, оттуда выходит новая жизнь. Но какую именно воду — мертвую или живую — следует сопоставить с менструальной кровью? Архаика была убеждена в разное время в двух вещах: 1) что в женской крови находится женская часть зародыша, 2) что менструация указывает на смерть едва зародившегося ребенка в утробе. Сперму называли белой половиной зародыша, женскую кровь — красной. До конца не ясно, на какую воду думать, но думать, вообще говоря, следует. Некоторые места финского эпоса «Калевала» подтверждают правильность общего подхода.

О мертвой воде известно еще меньше. Есть все основания подозревать какую-нибудь еще из жидкостей организма по аналогии с живой водой. В частности, надо обратить пристальное внимание на тот факт, что свежая моча резко останавливает кровотечение. Известный народный способ, к которому прибегали в древности все. Можно также думать и о сперме как о живой воде, а о менструальной крови — как о мертвой.

Я потому так подробно останавливаюсь на всех этих медицинских подробностях, что успешный сценарий героя волшебной (инициационной) сказки означал его признание как члена мужского союза, в потенциале способного жениться и иметь детей. Недаром волшебная сказка заканчивается свадьбой. Поэтому перипетии инициационных ритуалов и описывающая их волшебная сказка обязаны были (хотя бы в некоторых вариантах) в числе прочих аспектов иметь и тот аспект, какой уместно назвать сексуальным просвещением на уровне древнего человека.

Из чего складывается плоть? Что засевает поле? Откуда берется жизнь? Что может погубить плод? Можно ли вернуть в жизни только что умершего? И вообще — возвращаются ли с того света? Все эти вопросы тревожили, и у племени были заготовлены на них ответы...

По архаическим понятиям после смерти можно было добиться нового рождения в мире живых или остаться в мире мертвых.

Последнее наступало при контакте с пищей и водой того мира. По мифам, только что умерший переплывает реку, отделяющую его от людей, а там прибывшей душе дают напиток стирающий всю память. Отведав же пищи загробного мира, душа уже не может уйти обратно в мир живых.

Тот же, кто загробной пищи еще не попробовал и воды забвенья не пил, еще не утратил шанса сподобиться сомнительного счастья вновь появиться на свет. Древние считали, что не жить лучше, чем жить. И все же - тот, кто не дожил, был обижен участью, мог молить о новом рождении.

Новое рождение следовало вымолить у праматерей. Именно поэтому тайны мертвой и живой воды должны были связываться с женским полом.

Славяне, пишет В.Еремина («Ритуал и фольклор», М, 1991) и после принятия христианства верили, что дед или прадед может вновь прийти в этот мир в теле внука, поэтому существовала традиция давать одно и то же имя через поколение.

Физическое сходство лица и характера (то есть наследственность) возможно, сыграли решающую роль в возникновении подобных представлений.

 Еще одно наблюдение касается ворона и сокола, посылаемых за живой и мертвой водой. Калмыцкая сказочка, которую в «Капитанской дочке» рассказал Пугачев Гриневу, возвращает к вопросу: отчего долго живущий ворон ведает водой мертвой, а кратко живущий сокол — живой.

Мифологическая картина мира предлагает, надо думать, свою оригинальную философию жизни в согласии с тем, что называется «логикой мифа». Жизнь есть процесс прокручивания времени от момента рождения к моменту смерти. При этом питаясь чужой жизнью (живой кровью) хищник ускоряет процесс собственной жизни во времени, отчего его жизнь становится более краткосрочной; а ворон — питаясь мертвечиной, которая уже вне жизни (следовательно, не расходует время) — замедляет.

Не так давно исследователь алхимии Е.Рабинович высказал занятное предположение о природе божественного нектара, с другой стороны подтверждающую эту мысль.

Греческие боги питались только нектаром и были молоды и красивы. Суть

его

предположения основывается на сходстве, - по крайней мере в плане лингвистической модели, - слова «нектар» и термина «мертвая вода». Этимология явно трупная: тот же греческий корень в слове

nekros

(мертвый). Я не могу поручиться за безупречность этимологии, но вижу

сперва

кажущееся

смысловое противоречие: нектар обеспечивал греческим богам бессмертие, вечную молодость и красоту, следовательно — жизнь, а не смерть?

Поначалу

трудно принять предположение, что для того, чтобы жить и не стареть, боги пьют мертвую воду.

Чтобы

стается предположить: вечно живым богам живая вода ни к чему, они и так вечно живы. Их «ниша» в картине мира — ниша ворона. И для того, чтобы

их внутреннее время не шло, они регулярно пьют мертвую воду:

им

словно

требуется постоянно

обрабатывать

с

ебя

нектаром,

так как жизнь есть процесс прокручивания времени, и следует свести

сей

процесс к нулю

.

Именно такую логику мифа я и вижу в притче о вороне и соколе (у пушкинского Пугача — вороне и орле).

 Выбор-не-выбор и регулирование оборота волшебства

Сценарная линия сказки, о которой речь пойдет в следующих частях моих материалов

,

имеет важное значение и, случается, предоставляет волшебному предмету проявить характер героя или сформировать его. Каким образом? Сказке случается наделять героя всевластием,

чем-то вроде волшебной палочки

:

скажем,

гусли-самогуды любого заставляют пуститься в пляс, и это свойство можно использовать для глумления над людьми, шантажа, обретения власти. Но герой сказки пускает гусли в ход только при уместных обстоятельствах. Есть и иные свойства, которые перечислены ниже.

 Итак, волшебный предмет (кроме оружия, для которого допустимо исключение некоторых пунктов):

- неким образом сопряжен с запретами в пользовании,

- принимается героем из рук волшебного помощника, в других вариантах по совету последнего может или должен быть похищен,

- предоставляется герою не навсегда, а на время и в этом случае должен быть возвращен,

- как-то связан с магическими тайнами предков (первый вариант),

- как-то связан с недоступными дальними странами (второй вариант), то есть является экзотической редкостью, как аленький цветочек и заморские подарки сестрам,

- обладание им является заслугой, но часто нарушает табу,

- достается достойному по судьбе, а недостойному, пытающемуся повторить подвиг героя, (героини) только портит жизнь.

 Особенно интересны запреты. «Не пей, Иванушка, козленочком станешь»! - предупреждает мудрая сестрица Аленушка. Разумеется, тут имитативная магия: из следа копытца напиться — превратиться в то животное, чей был след. Но не только в ней дело, а точнее совсем не в ней. Сказка в данном случае не объясняет магию, а развертывает действие о жизни и смерти, о кровной связи сестры и брата. Иванушка не слушается запрета никогда. Что это — показатель глупости героя (неумения терпеть жажду — одно из инициационных испытаний подростков)? Или повод развить сюжет дальше?

И то, и другое. В ракурсе этнографии — сказка показывает, каким ритуалом пугали на священных играх племени тех, кто не мог или отказывался соблюдать тяжелые ограничения, терпеть испытания, связанные с лишением сна, болью, голодом и так далее.

Тот из мальчиков-подростков, кто не выдержал

испытаний (то есть экзамена на звание человека), принадлежал, по общему мнению, еще к миру животных, причем не хищных, а травоядных. (Что касается хищников, перевоплощение в них становилось, наоборот, желанной темой культов).

Нарушение запрета в ритуале могло повлечь за собой смерть, Однако нарушение запрета в сказке

в некотором смысле позитивно. Не нарушили бы Ева и Адам запрет Бога не есть запретный плод — не существовало бы ни человечества, ни истории. Заметим, что в библейской притче дело также идет о деторождении.

Рассмотрим теперь сюжет «Трудные задания» в связи с темой инструкций по обретению

волшебных предметов Г

ерой получает сложное задание от капризной царевны или царя: добыть то-то и то-то (волшебный предмет или существо).

Он

не знает, как взяться за дело, мудрый волшебный помощник Серый Волк находит выход. Инструкция как именно Ивану поступать, снабжается предупреждением запретительного свойства: не совершать определенных действий по отношению к тем или иным предметам. Так перед героем в решительный момент встает выбор: послушаться помощника и советчика (советчицу) или нет.

Поскольку я позднее подробно останавливаюсь на ситуации перебора вариантов, отмечу лишь самое важное: герой, поставленный в ситуацию выбора между «правильным» и «неправильным» действием, выбирает «неправильное» действие. Зачем? Ведь Серый Волк ясными словами запретил Ивану не трогать золотую клетку, а уносить только Жар-птицу. Однако тот все-таки позарился на клетку. Несмотря на то, что у него была четкая инструкция — уводить лошадь, но не брать ценную узду — он все-таки хватается и за узду.

Самым первым приходит на ум «психологический» ответ. Герой-де испытывает приступ жадности, а в такой момент все предупреждения из головы вылетают, ведь он дурак! Второй ответ такой же степени «догадливости», но гораздо заковыристей - «инженерный»: древняя сказка содержит сведения об охранных системах! Ну конечно же, и ценная узда, и золотая клетка были присоединены к какому-то приспособлению, которое зафиксировало присутствие вора. Оставим подобные объяснения, сами по себе остроумные, для телепередач упомянутого выше характера...

Ответ поглубже — сказка напоминает, что любая ценность неминуемо вписана в окружение. Извлечь «фигуру» из «фона» (термины гештальта) необыкновенно трудно, иногда невозможно. То есть предупреждение Серого Волка заранее было практически неисполнимым. Следующий по шкале осознанности и проникновения в этнографический материал ответ таков: не будь перечисленных ошибок, Иван-царевич не свел бы выгодных (как ни странно!) правильных знакомств с владыками тех царств, куда направлялся на грабеж.

Все сказанное отчасти справедливо, однако не проливает свет на сказку как на демонстративный жанр, где каждое действие картинно и преследует определенную цель: втолковать простую и гениальную мысль. А именно: чтобы понять, как правильно поступать, герой должен пройти через все неправильные развилки сюжета.

Иначе говоря, поиск правильного ответа является ритуальной апофатической процедурой: перебираем все неправильные ответы, и то, что остается — будет правильным сценарием. Поиск иголки в стоге сена осуществляется похожим просеиванием. Но тем же образом осуществляется поиск правильной версии и в дедукции. Шерлок Холмс недаром напоминает доктору Ватсону: «

все невозможное

; то, что останется — и будет ответом, каким бы невероятным он ни казался».

Что отсюда следует? Архаическое мировоззрение не содержит свободы как «дилеммы выбора». Иван-дурак (Иван-царевич) учится на своих ошибках, лишь совершая их. Никакой другой умозрительной учебы для него не существует. Предупреждения Серого Волка демонстрируют только его — Волка — опытность и мудрость, и более никакой иной функции не имеют. Их могло и не быть, а сценарий сказки не изменился бы ни в чем.

Ситуационно такое положение дел схоже с законами Мэрфи: «Если ошибка может быть совершена, она будет совершена». «Из всех альтернатив система выбирает худшую».

 Почти культурный герой...

Совершенно другой тип описаний — сказочные рассказы про помощь Ивана недоучкам и недоумкам. Он учит их пользоваться не волшебными, а самыми обыкновенными предметами, назначения которых те, впрочем, не понимают и не знают. Сказки про то, как Иван учит других дураков не таскать свет мешками в дом, а прорубить окна. Тут, собственно, нет борьбы за успех и вообще никакого агона. Скорее наоборот: герой сказки выступает на этот раз сам в качестве мудрого советчика и Волшебного Помощника. Он сообщает, каким именно образом следует решать задачи, с которыми не справляются темные дураки. Он либо спасает их, либо просвещает. Его рецепты

извлечены как бы

из иного технологического мира, и рецепты сразу начинают работать, поэтому их принимают без возражений.

Сказки такого типа иногда содержат незлой юмор: вдвойне потешно смотреть на дураков, не знающих, что к чему, которых учит уму-разуму Дурак.

А что он именно дурак, доказывается демонстративно: именно — тем, что вместо мешка серебра Иван выбирает в награду мешок с песком (он пригодится ему потом в данном сюжете).

В сказке о культурном герое все складно пригнано, такие сказки хорошо сравниваются с серьезными, а не шуточными мифологическими легендами разных народов, где действует «культурный герой» (так в фольклористике и этнографии называется некий основатель традиции, обустраивавший Вселенную или первым введший ритуал, обычай). Именно поэтому мотив материальной выгоды для героя в таких сказках табуируется — не в выгоде дело.

Разумеется, некоторые исследователи, пренебрегая тем фактом, что подобные сюжеты интернациональны, поспешили заявить, что данная сцена в сказке говорит-де о «бессребреничестве», бескорыстии русского народного характера. Что звучит достаточно наивно. На основе сказочных или былинных эпизодов можно доказать что угодно.

Тонких вопросов подобные сюжеты этнографу обычно не задают. Останавливаться на них подробно нет особого смысла.

 ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ