Мужской путь силы. Богатырские варианты

В первой части главы мы разобрали два царских сценария: активный, признанный условно более "слабым" и пассивный, признанный более "сильным".

Но не всем же царствовать. Спустимся ниже. Сценарии хорошего героя всегда содержат извлечения из царского сценария избранника.

Спектр разработок в былинах и сказках весьма широк. Герой выдерживает посвятительные испытания, попадает на тот свет к Морскому Царю, к Кощею; убивает Змея; укрощает зловредные силы; добывает волшебный предмет (кольцо, гусли-самогуды, золотые яблоки) или животное (конька, кобылиц, жар-птицу); разгоняет чертей; ведет полную приключений вольную жизнь, борясь и меряясь силой с грабителями-врагами, просто с встречными-поперечными, а иногда с неправедными властями...

Но вот что удивительно. Вся пестрота на поверку сводится всего к пяти ролям, (если не считать травестийных и медиаторных сюжетов, о которых речь пойдет в других главах):

 I. Змееборец и / или путешественник на тот свет;

II. Богатырь;

III. Верный слуга (“Федот-стрелец”);

IV. Солдат;

V. Разбойник.

 Все перечисленные “мини-эпосы” ложатся в единый стандарт сюжетного развертывания, без которого не могут обойтись ни евангельские повествования, ни приключенческий роман, ни кинематограф.

Структура такого стандарта – набор из элементарных единиц, допускающих перестановки; Владимир Пропп выводил ряд из 31 “функции”; Джанни Родари предложил свести их к 20 основным [23, C. 76]. О числе кирпичиков можно спорить. Принимая чиcло Родари за основу, лично я изложил бы “горячую двадцатку” следующим образом:

1. Ситуация: предписание, запрет;

2. Нарушение;

3. Проблема / вредительство (недостача);

4. Отъезд героя;

5. Блуждания, главная трудность;

6. Встреча с Помощником / Дарителем;

7. Даритель испытывает героя; дары; важный совет;

8. Герой попадает на враждебную территорию;

9. Магические свойства врага;

10. Борьба;

11. Победа / Захват сокровища;

12. Погоня;

13. Прибытие домой; героя не узнают;

14. Притязания и триумф ложного героя;

15. ”Божий суд”(ордалия), признание настоящего героя;

16. Восстановление первоначальной ситуации, порядка;

17. Преображение героя;

18. Изгнание, наказание или гибель ложного героя;

19. Свадьба (триумф обретенного статуса / царства);

20. Итог жизни героя или его смерть.

 Некоторые звенья элементарных сюжетов могут свободно выпадать из цепи, переосмысливаться и перетасовываться, но общая последовательность соблюдается, и наличие ключевых пунктов повествования обязательно. Скажем, могут поменяться местами или быть опущены пункты 8 и 9, может отсутствовать пункт 20, но отсутствие пункта 2 или замена пункта 3 на пункт 17 невозможны.

Цепочка устроена так, что идущий этим путем герой проходит проверку на силу, упорство, доблесть, ратную удаль (вар.: святость, везучесть), умение заводить правильные контакты, отвечать жестким ритуальным и моральным требованиям (суть которых, понятно, изменялась со временем).

Конфликтность этой группы сценариев высокая: героико-мифологический эпос, частным случаем которого является былина и с которым контактирует одним боком волшебная сказка, изобилует стычками, схватками не на жизнь, а на смерть. Герой редко доживает до старости. Но помимо хорошего владения оружием для достижения успеха он обязательно должен пускать в ход смекалку – например, при решении трудных задач или загадок.

Однако собственного разума у него нет. Фольклорный герой еще близко связан с родовым бытом, магической и тотемной (конь, волк, сокол, орел, ворон) реальностью. Мудростью его наделяют наставники и предки.

Советы и помощь может подавать Даритель и волшебный помощник в образе самого «тотема» (об условности термина я говорилвыше), Баба-Яга, Мудрец (Финн в “Руслане и Людмиле”), само Небо – и, наконец, мать или будущая жена героя. Вся мудрость предков легко находит путь к герою, так как он не стыдится признавать свою полную несостоятельность.

И это вторая фундаментальная причина, почему герой получает маркировку глупца, Дурака. В отличие от старших братьев, живущих своим умом, он готов учиться, вызнавать секреты, которых еще не знает. (В данном контексте показательно имя героя современной сказки: Незнайка). Знаменитый Лутонька побеждает Бабу-Ягу или ее дочь ягишну тем, что “не знает”, как сесть на лопату. Та показывает... и сама отправляется в печь [5, T. I. C. 145]. Это не просто хитрость, а базовое структурное свойство нарративов подобного типа: глупость лучше ума, потому что не отягощена посюсторонним опытом, вследствие чего доверчиво открывается тайнам магического ритуала. Напомню: волшебная сказка с мужским героем имеет дело в основном с инициацией подростков.

Священные секреты и передача мудрости в виде наставлений стариков перекочевали из сказки в богатырскую былину. Отец дает богатырю благословение, мать – советы (Добрыне Никитичу велит опасаться колдуньи Маринки). Илье Муромцу “рецепты успеха” сообщаются в основном в негативной форме, в виде запретов – не биться со Святогором, он сильнее; не трогать Самсона-Богатыря: “у него на голове семь власов ангельских”; не ходить на Вольгу Всеславьича – он не силой возьмет, так хитростью; не ссориться с Микулой Селяниновичем: его любит мать сыра земля [20, Cc. 54; 105].

В мире богатырей, где сила – единственный регулятор, всех расставляющий по вертикали, советы, по сути, указывают герою его “нишу”.

В самом деле: даже богатырская сила при наделении ею – дозируется: “этого тебе слишком много, а так – в самый раз”. Если она величина неизвестная, ее рекомендуют “попробовать”: выяснить – кого бьешь ты, а кто – тебя. Соотношения сил в богатырском и рыцарском эпосе чаще всего, как выразились бы математики, “транзитивны”: если А сильнее В и при этом В сильнее С, то А сильнее С.

Мужским сообществам вообще свойственны иерархичность и вертикальность.

Но случаются и исключения из правил, которые по происхождению гораздо старше «рыцарской эпохи». В языческом мире, где родина сказки, нет общего знаменателя, составить лист “гамбургского счета” для эпических героев-силачей – несбыточная мечта. У каждого из них своя изюминка, своя магия. Древнейшие богатыри-побратимы не бьются; они разделили сферы влияния. У каждого своя сфера, в которой он непобедим. Они этим похожи на повелителей отдельных стихий. Именно так ведут себя в сказке побратимы Усыня, Горыня и Дубыня-богатыри [5, T. I, Сс. 244-248]. Похоже, именно по этой причине они заключают друг с другом союз: одного из них еще можно побелить, в команде они непобедимы. В наши дни подобный сценарий хорошо работает в бизнесе и предвыборной кампании.

Попутно заметим: трехчленность картины мира находит свое выражение и тут. В богатырях представлены все три базовых сословия, которые выделял Дюмезиль. Микула и Илья – крестьяне; Добрыня – боярский сын; жреческий мир представляет сперва Волхв (Вольга) Всеславич (язычество), затем его симптоматично заменяет Алеша Попович (христианство).

Чем больше силы, тем лучше? Не тут-то было. Сказка устроена не так. “Перебор” силы – наказуем. Сценарий чрезмерно могучих богатырей в общем неудачный.

Святогора земля еле носит, и он трагическим образом находит свою смерть: в одном варианте – надорвавшись от сумы со всей “земной тягой” [20, C. 34], в другом – самозамуровывается: эпизод с “гробом по росту” [Там же, Cс. 39-41]. Его “крестовый брат” и преемник силы Илья Муромец верно служил князю Владимиру Красное Солнышко, но рассорился с властями, попал в опалу, свел дружбу с ”голями кабацкими” и был заточен в каменные подвалы подземелья. Былина “Три поездки Ильи Муромца” дает иной, но похожий исход: Илья навек окаменел... [Там же, С. 209].

 Витязь на распутьи

Чрезвычайно интересен способ принятия решений, какой знает сказочно-мифологическое сознание. Рационального выбора-взвешивания нет. Вместо него имеются два архаических метода.

Первый можно описать так: взять лучшее из всех вариантов и соединить в салат. Известно, что такие “решения” (пристрастие к ним в России еще стойко) работают хуже, чем наихудший из предложенных чистых вариантов, так как сочетают неконгруэнтные куски стратегий. К успеху они не приводят, зато создают иллюзию богатства, широты, “оптимальности” принятого решения.

Второй метод – последовательный перебор, о котором уже говорилось. Он также основан на боязни потерять какой-нибудь существенный путь судьбы. Однако лучшее – враг хорошего. Продемонстрируем это на примере русских былин.

Как избирается вариант поведения в случае богатырского эпоса? Богатырь на распутье последовательно перебирает все дороги, включая роковую. Став же на дорогу, не сворачивает.

Добрыня все же поехал к колдунье Маринке, следствием чего были большие неприятности [Там же, Cc. 54-60]. В былине “Три поездки Ильи Муромца” перед героем три дороги: ”богатым быть”, “женатым быть”, “убитым быть”. (Надписи на камне не соответствуют приключениям, ожидающим богатыря на той или иной дороге, словно кто-то перевесил таблички по кругу. Удивительная внутренняя логика мужского эпоса настаивает на тождественности исходов: быть богатым или женатым для настоящего богатыря равносильно смерти. Но то уже совсем другая материя.)

Последовательным перебором вариантов герой приходит все-таки к смерти [Там же, С. 209].

Специалисты по принятию решений считают “метод хаотического тыка” стратегически неверным. Сказка, похоже, также умеет осуждать множественный перебор решений, хотя и не предлагает ничего другого взамен кроме одного, приводимого ниже. В волшебной сказке правильный путь получался перебором неправильных, но он все же существовал. В богатырской былине, как в новелле О'Генри «Дороги, которые мы выбираем» исход предрешен.

Несмотря на то, что я обещал не разбирать сказки о животных как относящиеся совсем к другой (космогонической) теме, среди них находятся исключения, дающие понять, какого рода стратегию сказка считает правильной при наличии многих вариантов выбора.

Журавль и Лиса попали в яму. Лиса, известный хитрец, знает все решения, только не знает, какое выбрать. Журавль – тугодум. “Лиса побегает-побегает да и скажет: – У меня тысяча, тысяча, тысяча думушек! Журавль все перед собой землю клюет: – А у меня одна дума!”

Когда за “уловом” пришел мужик-охотник, Журавль притворился мертвым и спасся, а Лиса – “... не знает, за какую думушку ей ухватиться: тысяча, тысяча, тысяча думушек!” и попадается. [22, Cc. 380-381].

 Верный слуга и его “крыша”. Разбойничество

Древние богатыри, как известно, освобождали девушек... И вообще русских людей, содержащихся пленниками у Змея. Что представляет собой рельефный пример приспособления древней мифологемы к политической реальности. Началось такое приспособление давно, минимум с XIII века. Еще в “Слове о полку Игореве” мы встречаем древние метафоры, отлично приспособленные к политической обстановке.

Мифологема высвобождения из полона (“Авдотья Рязаночка”- см. Главу III) никуда не делась. Мифологемы вообще никуда не исчезают, а только замирают на века, уходят в глубинные пласты, становясь подземными реками, которые рано или поздно снова выходят на поверхность. Много позже указанная мифологема развернулась в полную силу при образовании и расширении СССР, “освобождении” стран Восточной Европы. Урок живучести моделей или, если угодно, архетипов. Актуально до сего дня.

Не менее злободневно: поступивший к царю на службу Иван (сказка “Конек-Горбунок”) или Федот-стрелец также обязан добывать что-то, кого-то сватать, освобождать, но не для себя, для хозяина. Тут налицо одна из стратагем, которые описаны давно. Слуга служит вроде бы верой-правдой. И, однако, обстановка его служения далеко не идиллическая. Чем больше заслуги верного слуги, тем больше хозяин отчуждается от него, тем сильнее желание “кинуть” слугу: ведь расплата приближается. И чем больше заслуга, тем больше плата.

Еще чуть-чуть – и сюжет начнет напоминать типичную схватку медиаторов: состязание в хитрости и изворотливости. Но нет. Во-первых, царь – не медиатор, во-вторых, положения героев слишком неравноправны: ”Что! Рядиться мне с тобою?” – кричит царь и пугает смертной казнью. Если вспомнить, что слово “ряд” означало договор, понимаешь: абсолютизму действительно не с кем вступать в договорные отношения.

Далее становится очевидно, что эскалация заданий – все трудней и неисполнимей – предпринимается уже с целью погубить на все идущего подчиненного: средство полностью вытеснило цель. Игры подобного рода очень живучи и в политике, и в уголовном мире [24].

Сказка о попе…” – частный случай таких сюжетов. Поп и Балда оба пройдохи, только один пройдоха сильнее; Балда (он же Дурак) умней и смелей попа. “Смелого ищи в тюрьме, глупого в попах” – русская пословица [3, C. 234].

Начальник опасается и начинает бояться чрезвычайно способного, пусть даже и преданного подчиненного, чувствуя или внушая себе, что тот может занять его место: психологические отношения осложняются. В сказке Ершова «Конек-горбунок» на слугу постоянно доносят, его терроризируют, обыскивают, он запирается, лжет в глаза; череда обвинений и “прощений” ошарашивает, как контрастный душ. Наконец, когда главное сокровище налицо, драматическое напряжение возрастает, следуют заключительные манипуляторские заговоры, где у каждого своя надежда – и финальная “разборка”.

В реальности редко кому так везло, как повезло в этой сказке слуге. Скорей бывало наоборот. Стрелец, солдат обретал себя лишь на пути домой. Встречаются очень показательные названия сказок: “Беглый солдат” [5, C. 275].

Связь с властями для подданного, с господином – для слуги становится невмоготу. И тогда актуализируется сценарий разбойника. Слуга, презрев опасность, в отчаянии идет против господина до конца.

Многие исследователи считают, что в русском мире два полюса: Царь и Вор. Власть и Разбойник, который в народном сознании определенно может выступать как:

- положительный герой (Дубровский).

- прожженный ловкач (Ванька Каин, «Шиш Москвский» и др.),

- заступник за голь перекатную и ”древлеотческую веру” (Разин),

- претендент на престол (Самозванец, Пугачев).

Нити дотянулись до XX в. – обаяние блатного романса подтверждено высокими авторитетами (Есенин, Высоцкий) и “авторитетами” братвы.

Помимо прочего, симптоматично, что герой-разбойник печенкой чует: жизнь его будет недолгая. А посему – надо взять от жизни все: гулять так гулять.

Популярность разбойничьего сюжета не страдает, но выигрывает от того, что герой чаще всего гибнет, как в лермонтовской “Песне о купце Калашникове”. Погиб за правду. Умер, но свое взял... Успех тут – достижение высокого прижизненного или посмертного статуса, позволяющего конкурировать с прижизненным статусом противника. Успех в таком сценарии достигается через смерть, ценой жизни.

Многозначительная близость сценария разбойника сценариям подвижника, мученика, героя-мстителя настораживает и заставляет задуматься. Богатырский идеал, без сомнения, давно претерпел инверсию. Но инверсию претерпел и христианский идеал. В “Песне о Соколе” Горького – два сценария, один из которых самоубийственный (в подтексте революционный). Ему придан героический ореол. В советские годы чудовищно большое количество людей признало его своим, едва ли вникнув и экзистенциальный смысл притчи: “свобода прекраснее всего”. Привлекала красота подвига, “безумство храбрых”, нарушение устаревших запретов в духе леворадикальной партии или анархической вольницы.

Документально-биографическое свидетельство: “Особенно нравилось читать про разбойников... Когда нашел на базаре “Стеньку Разина”, с ума спятил от восхищения, задыхался от приливающих восторгов, во снах понизовую вольницу видел, и с той поры все наши детские игры сводились – подряд несколько лет – к тому, что ребята выбирали меня атаманом Стенькой, и я со своей шайкой плавал на лодках, на бревнах по Каме...” [25, C. 23].

Автор признания, будущий поэт-футурист В.Каменский был верен найденному сценарию всю жизнь (что не редкость). Но – что случается значительно реже – использовал его позитивно. Он нашел свою вольницу, “шайку” отчаянных голов и занялся с ними бунтом и ниспровержением, а также написал о любимом герое поэму.

У России имеются историко-географические и политические корни глубокого неравнодушия к теме разбойничества. От деспотизма господ бежали в необозримые просторы, “на волю”. Но вместе с тем убегали от цивилизации и ее норм. С царем ассоциировали столицу; фигура, враждебная царю, нередко вызывала симпатию и встречала поддержку со стороны провинции.

Интересно, что в сказках сценарий разбойника чрезвычайно редок, если не сказать подавлен: чтобы его извлечь, нужно анализировать другие жанры фольклора: песни, легенды, народный театр. Это указание на более позднее происхождение разбойнических сюжетов с их “ореолами”.

Два слова о циклах истории. Я близок к тому, чтобы рассматривать их как смену знака или фазы в распределении сотен тысяч, если не миллионов отдельных личных сценариев, которые получают возможность частичного осуществления и трансляции.

Русский бунт, в котором фольклористу отчасти слышится фольклорное эхо былин – едва ли продуктивный сценарий. В 90% случаев итогом его осуществления будет деструкция. Однако, даже зная это, носитель его не может избавиться от иллюзии его привлекательности.

Сценарий разбойника актуализируется и активизируется в эпоху слома, кризиса; он же закрепляет и усугубляет ситуацию хаоса, состояние безвыходности, – что понятным образом провоцирует тяготение к противоположному полюсу. Хаос, разброд и шатание инициирует жажду иных сценариев и иных – гораздо более статичных – моделей. Государство стремительно остывает. Эпическое слово Порядок (с пресловутой вертикалью, транзитивностью бойцов, петровской “Табелью о рангах”) становится единственным материалом и содержанием эпохи полицейского просвещения, - например, в эпоху Екатерины II с ее витринной культурой с потемкинскими деревнями. Общество начинает изнывать по “сильной руке”.

Вор и разбойник Ванька Каин “ссучивается” и идет в сыщики.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ