Глава II. Часть вторая. Турниры хитрецов

Кот в сапогах и без штанов. Реклама

Лиса злобный трикстер, чья стихия «подстава» ради «подставы», хотя сказка и любуется ею. Она несколько первобытна, пусть и способна к длинным разменным комбинациям.

Кот же — медиатор цивилизованный, появившийся в сказках позже всех других животных.

С большей симпатией обрисован кот. Даже Булгаков ничего не смог с ним сделать – Бегемот получился обаятельный. В отличие от Лисы, чье самовыражение “подставка” ради “подставки”, – где Кот, там преуспеяние и престиж. Немаловажное дополнение: он действует в рамках закона и не делает никому зла (уничтожение людоеда будем считать самозащитой). При всей хитрости кот к сказках разных народов не обманывает хозяина, хотя мог бы: тот обычно гол, как сокол и зависит от своего кота. В европейском фольклоре феодальная верность сюзерену в коте сочетается с “предбуржуазной” трудовой этикой. Тому есть несколько причин.

Во-первых, кот домашнее животное, а лиса – дикое. Во-вторых, домашние кошки и коты появились в странах континентальной Европы уже в культурную эпоху: много позже, чем в Африке, Анатолии, Египте или на Кипре. Это было поначалу животное привозное, редкостное (согласно некоторым фелинологам, впервые кошки стали массово известны европейцам с I века н. э.). Заводили котов и кошек люди с достатком. Вначале их можно было видеть только при королевских дворах, поэтому и в фольклор они попали не сразу.

Кот – прирученный медиатор, признающий контроль над собой, в отличие от классического “дикого” медиатора, склонного к неоднозначной свободной активности.

Подобного респектабельного ореола в сказочном

русском

коте нет. Европейский фольклор кишит бравыми котами, у нас, как ни странно, настоящий фольклор котами беден. Конечно, западно-славянские сказки знают этот мотив (“Кот Максим” [36, C. 11]), но он является несомненным заимствованием. Кот великорусских сказок – вообще чужак, горемыка. Его безжалостно выгоняют в лес, чуть только постареет (“сказка Кот и Лиса” [5, Т. I, С. 53]).

Дальнейшая история кота показательна. Он встречает лису. Бывало, они ссорились из-за петушка [Там же, Сс. 48-51], но такой сюжет запоминается потому, что он скорей исключение.

Медиаторы по общему правилу не вступают в бой без крайней необходимости, предпочитая заключить союз и делить дивиденды.

Союз медиаторов дает плоды. Лиса распускает страшные слухи о необыкновенной свирепости и влиятельности сибирского кота, якобы присланного высшим начальством в качестве нового бурмистра (на этой элементарной мифологеме самозванства построен “Ревизор” Гоголя).

Тем же манером по всем канонам сочинения заказных материалов поступает европейский Кот в сапогах: он вовсю “раскручивает” имидж хозяина.

Стратагема срабатывает: в русской сказке звери в ужасе несут Коту дань. Отныне Кот и Лиса будут жить безбедно. В европейском фольклоре – везучий хозяин Кота женится на принцессе. Дутое богатство с помощью медиатора опять оборачивается вполне реальным.

 Братец на подмену

Человеческому восприятию свойственны чрезвычайно широкие границы адаптации. Рекламные и торговые трюки часто строятся на том, что цену и силу чего-либо мы умеем выяснять только пропорциональным взвешиванием. Человек устроен так, что готов потратить день, чтобы сэкономить гроши, но может махнуть рукой на завышение цены на одну сотую суммы, когда речь идет о миллионах.

Можно серьезно исказить действительность, “надавив на весы”, следует лишь отключить противника от объективной шкалы реальных оценок, убедить его в бесполезности пользования ею.

Древние уловки не стареют, – видимо, просто потому, что никаких принципиально иных векторных единиц действия в сознании не содержится. Аналоги “братца на подмену” при желании можно проследить по практике предвыборной борьбы, подковерным интригам при дележе власти и взаимоотношениям крупных индустриальных империй.

Так и поступает Балда, подсунув чертенку зайца для состязаний в беге.

Читатель скорее обращает внимание на фокус с “близнецами”: ведь Балда заготовил победителя заранее. Но главные усилия Балды направлены совсем в другую сторону. Нужно внушить две вещи – что сам он приходится старшим братом зайцу и – главное – что этот факт снимает все вопросы. Если это последнее положение не будет принято “по умолчанию” – вся стратагема рассыпется, как карточный домик...

Дальнейшее уже вопрос техники. Задается ложный ряд сравнений: X якобы сравнивалось с Y и оказалось меньше. Клиенту внушили, что Z еще больше Y. От прямого сравнения X и Z можно воздержаться, – решает клиент... Цель манипулятора достигнута!

 Заготовленный спаситель

Известный всем по мультику сказочный сюжет. Старого Пса сочли бесполезным. Отставка и ссылка – в лес. Впавший в немилость сторож и охранник попадается своему старому врагу, Волку, имеющему черты бывалого старого уголовника. Но, как часто бывает, былая вражда утихает под воздействием равенства положения. Оба решают нагреть руки, отоварить новую дружбу. Стратегия такова: восстановить Пса на старой должности, тогда уж и Волку заживется полегче. Но как опальному сторожу вновь добиться милости?

В один прекрасный день Волк по сговору с Псом утаскивает хозяйского ребенка, Пес преследует его... На глазах остолбеневших хозяев происходит “героическая битва”. Лай, рык, шерсть летит во все стороны. Ребенок спасен. Псу вернули расположение.

Пожалуй, по частоте употребления в современной РФ данный сценарий делит одно из первых мест, имея множество вариаций. В следующих сценах мультика Пес расплачивается с Волком царским ужином на хозяйской свадьбе.

Спасителя можно “изготовить” и немного по-другому. ...Царем, выдающим замуж дочь с самостоятельным характером, объявляется конкурс на настоящего героя. Интернациональный сюжет. Соискателям придется напрягать не тетиву лука, а умственные способности. Простой парень записывается, не имея особых шансов. Задачи сверх-сложные, без специального посвящения в домашние тайны семейства секрета не разгадаешь.

Но парню начинают идти сигналы с той стороны – из “жюри”. Сама царевна, заинтересованная в благополучном исходе и, конечно, знающая ответ (загадка-то ее), положила на соискателя глаз.

Родственный мотив: задания Царя / Кащея для героя невыполнимы, ему приходит на помощь Василиса Премудрая, совершающая чудеса собственным волшебством. Еще одно ответвление: царевна-змея, раскрывая тайну, сама сообщает герою, как взять наибольшую награду за ее спасение. Разгадка тут прежде загадки. “Теперь поедем к моему отцу; станет он награждать тебя золотой казной и камнями самоцветными, ты ничего не бери, а проси себе бочонок, что в подвале стоит” [5, Т. II. С. 269].

Так спасенные сами инструктируют спасителя: тому остается только поступить согласно советам. В роли медиатора здесь выступает не один герой, а пара их.

Сговор разных сторон «бинарной оппозиции» - один из древнейших сюжетов, содержащих стратагему. Возможно, такая пара — самый древний медиатор вообще. Предположить такое заставляет история последовательных стадий членения мира на части в мифах; третья зона в картине мира выработалась далеко не сразу.

 Бегство с превращениями. Гибель от перебора

У бегства с превращениями глубокие архаические корни, связанные с обрядовой и магической практикой. Все аспекты проследить невозможно, как невозможно исчерпать и тему сказочных хитростей. По недостатку места ограничимся прикладным подходом.

Когда герой сказки хочет сделать деньги из воздуха, ему на помощь приходит “неразменный рубль” (или пятак). Волшебной монетой можно расплачиваться сколько угодно и за что угодно — она неизменно возвращается в карман к хозяину. Напомню: вещь в древности – “... такой же персонаж, как животное в сказке или цветки в мифе” [37, С. 180].

Пятак может оказаться и одушевленным. То есть?.. Ищем первоначальный сюжет, в котором деньги, этимологизирующиеся во многих языках как первичное “скот” предстают в своем первообразе. “Я обернусь жеребцом, веди меня на ярмарку” [5, Т. II. С. 231]. В домашнюю скотину (ценного коня, удивительную собаку) перевоплощается для пользы дела волшебник. Напарник продает его подороже и уходит. Ночью волшебник оборачивается человеком и догоняет его. Операцию можно повторить. Здесь та же модель, что и в сюжете о неразменном пятаке.

Другой способ – наскочив на Невидимого Слугу (То-Не-Знаю-Что), обменивать свою невидаль на волшебные предметы заморских купцов [Там же, С. 116]. После обмена невидимка возвращается к хозяину, а купцам урок: не деловой подход – меняться на то, чего нельзя видеть…

Трудно отделаться от ощущения, что примеры взывают к применению. Их универсальность такова, что позволяет разглядеть древнюю модель-стратагему и в сегодняшней реальности. Совсем специальная область – банковско-финансовые аферы с подставными, прогорающими фирмами-посредниками, что ни день меняющими название. И, конечно, с неизбежной гонкой в надежде поймать аферистов и присвоенные ими деньги, в которой применяются все методы маскировки и шпионажа. Беглецы меняют страны, документы, внешность, понарошку и всерьез умирают... А по пятам идет Интерпол или другая ветвь той же финансовой мафии. Ну, конечно, это же знаменитое магическое бегство с превращениями – хорошо известный “кирпичик” сказки!

Просто бежать и скрываться недостаточно: используются дезориентирующие противника информационные протечки, отдаляющие старт погони. “Если уйдем мы, будет за нами погоня великая... Надо ухитряться!” Плюнула Василиса Премудрая во всех углах, заперла двери в тереме. На другой день ранехонько приходят посланные во дворец к царю звать. Стучатся в дверь... – Еще рано, мы не выспались; приходите после! – отвечает слюнка” [Там же, С. 153].

Все же как ни мудрят беглецы, погоня настигает, уловки расшифровываются. Удачным оказывается последнее превращение. “Оборотила Василиса Премудрая коней озером, Ивана-царевича селезнем, а сама сделалась уткою. Царь морской тотчас догадался, кто таковы утка и селезень; ударился о сыру землю и обернулся орлом. Хочет орел убить их до смерти, да не тут-то было: вот-вот ударит селезня, а селезень в воду нырнет; вот-вот ударит утку, а утка в воду нырнет! Бился-бился, так ничего и не смог сделать” [Там же, С. 153].

Однако ловкачи свободны от неудач не всегда. Они тоже гибнут. Как говорил Боян: “Ни хитру, ни горазду, ни птицу горазду – суда Божия не минути!” [38, С. 9].

Гибель медиатора приходит от внешних, а от внутренних причин. Дуальность его природы, видимо, сама является источником опасности. Мотивировка такова: трикстер гибнет себя самого: от избытка хитрости или злобности. Хитрецов жизнь бьет их же оружием.

Вот типичный “бумеранг”. Глупый мужик отпустил волка. Тот захотел его съесть. “Ах, бирюк, бирюк! Я тебя из такой неволи выпустил, а ты меня съесть хочешь. – Старая хлеб-соль забывается, – отвечал бирюк...” Избрали Лису в судьи. Судья-Лиса хитростью заставляет бирюка влезть в мешок. Ей приходится подавать сигналы недогадливому мужику, но в конце-концов она его научит. “Ну-ка, мужичок, покажи, как ты его завязывал? Мужик завязал. – Ну-ка, мужичок, как ты в поле хлеб-то молотил? Мужик начал молотить цепом по мешку. – Ну-ка, мужичок, как ты отворачивал? Мужик стал отворачивать (заносить цеп) да задел лису по голове и убил ее до смерти, приговаривая: – Старая хлеб-соль забывается!” [5, Т. I. С. 40].

Ненароком оброненное

слово

тоже срабатывает. Этот мотив нам известен и по сказкам с единоборством. “На роду мне написано, что будет мне супротивник Иван-Горох, и родится он от горошинки”. Змей в шутку сказал, супротивника не ждал. Надеется сильный на силу, а и шутка находит на правду” (5, Т. III. С. 229).

Та же история с Черномором. Пугая брата слухами о мече, Черномор не постеснялся сгустить краски и обмолвился, что тем мечом ему самому отсекут бороду. Черномор не верил собственной байке (иначе не бросил бы меча на месте преступления), но поневоле угадал.

Логика сказок, по всей видимости, такова. У беспредельного зла и хитрости нет внешнего ограничителя. Зато имеются ограничители внутренние: зародыши гибели, которые рано или поздно скажутся. Ход мысли схож с парадоксом М.Горького: революции нужны для того, чтобы избавляться от революционеров. Трикстер настолько хитер и зол, что не может остановиться. А любая хитрость обоюдоостра. Кроме того, понятие меры явно не для него. Отсюда и перебор. Хитрость и ум переходят в свою противоположность, а злобность в виде беспричинной агрессии обращается на себя. Подобная избыточность демонстрируется сказкой в сюжетах типа “смерть от перебора”.

Когда впору сидеть тихо, Лиса не к месту устраивает “внутренние разборки”, обращая агрессию на своих. Перебирая все члены тела, Лиса выясняет, насколько они способствовали ей. Достается в буквальном смысле последнему – хвосту. “А, ты какой! Так вот же, нате, собаки, ешьте мой хвост! – и высунула хвост, а собаки схватили за хвост и самое лисицу вытащили и разорвали” [Там же, С. 34].

Сценарий успешного медиатора превращается в саморазрушительный из-за неуемного его использования.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ