ГЛАВА III. ПРИКЛЮЧЕНИЯ БОГИНИ В МИРУ

Часть первая. Успех по-женски

Феминистке на заметку

В большинстве сюжетов с женской героиней она выступает как богиня – воплощение природы. Цикл жизни такой героини задан: женщина обязательно переживает культовую “смерть” – зиму – и воскрешение весной. В сказках, построенных по типу сюжета “Спящая красавица” успех героини предопределяет наполовину она, наполовину нужный ей герой: воскреситель и освободитель. При этом его половина кажется большей.

Сказочные сценарии успеха интернациональны. Но ни в какой другой области не демонстрируют они большего сходства: в Японии, Китае, у американских индейцев, угро-финнов, славян... далее по списку... типы сказок с героиней идентичны.

Женские” сюжеты делятся на две группы: пассивную и активную; каждой соответствует тип поведения и, видимо, время зарождения. Последний пункт таит зерно дискуссии: одни считают, что сценарий “амазонки” – наследие архаической прадревности, другим кажется, что игры “в матриархат” – результат позднего сдвига в сознании (эдакий модернизм древних), ничему в реальности не соответствующий, – кроме случаев разложения общественной структуры при демографических катастрофах.

Оставим споры в стороне: нам важно, что так или иначе активному сценарию поведения по “мужскому” типу противостоял пассивный, тоже приносивший свои плоды.

Достаточно бесспорно, однако, что с какого-то момента активный сценарий подвергся подавлению, вытеснению. Сакральность женщины переосмысливается – отныне всякая женщина, отклоняющаяся от нормы, фигурирует в народных верованиях как ведьма. Ее третируют, преследуют. А по ритуалу языческих игрищ сжигают [39, Сс.108-115] хотя бы в виде чучела. Христианство усилило, однако отнюдь не изобрело данный мотив. Ну, а противоречивую историю Жанны д'Арк можно рассматривать “в лоб” как последовательный парад обеих стадий представлений: сперва сакральной, затем вытесненной...

Пассивный сценарий – это, что называется, “хорошая женщина”: образец поведения. Для одержимой патриархальными комплексами культуры симптоматичны две вещи.

Во-первых, пассивная героиня сказки – падчерица – под прессом: идеальность и добродетель в ее случае другое название неволи и угнетения. Девушки / женщины, кстати говоря, вообще обставлены большим количеством табу в культуре. Не исключено, что это – вкупе с травлей “ведьмы” – связано с нуждой как-то заблокировать женскую гомосексуальную ориентацию у нерожавших: для малого архаического коллектива таковая может оказаться (или казаться) опасной.

Показательно, что в нишу “ведьма” в культурах, отрицающих лесбиянство, попадают безмужние одинокие женщины, но не попадают их пассивные партнерши и бисексуалки.

Во-вторых, инфантилизация женщины. Что в рамках нашей темы означает близость сюжетов народных сказок о послушной падчерице – к таким, где главные герои дети. То есть: истории о том, как дети, которых похитили “гуси-лебеди”, попадают Бабе-Яге на стол, схожи со сказками, где героиню поедом ест страхолюдная мачеха, требующая отвести падчерицу в лес – волкам и холоду на съедение. В обоих случаях спасение приходит чудом, а чудо – извне: от более сильных сказочных существ. Золушкино счастье – фея-крестная и принц; Спящую Красавицу спасает от сна-смерти поцеловавший ее герой; Аленушку и Иванушку выручает заступник-князь; сироту-падчерицу в сказке “Морозко” удочеряет / награждает само божество, персонифицирующее зиму и смерть.

Для справки, чтобы больше к этому не возвращаться. Антропология и этнография – науки, не оставляющие никаких иллюзий. Иллюзией как раз являются благополучные концы разбираемых историй. У ученых не вызывает сомнений, что людоедство в голодные годы практиковалось в глубокой архаике и не только. А инфантицид (детоубийство) по экономическим соображениям до сих пор практикуется, – особенно избавляются от девочек (лидирует Китай).

Если сказка говорит, что Старец-Зима, Морозко забрал “работницу” к себе – это означает, что она ушла в царство смерти: замерзла.

В ракурсе

жесткого соответствия реалиям жизни —

с

казка чуть-чуть подправляет действительность и рассказывает о приключениях после смерти: падчерица возвращается домой.

Другое дело мифологическая модель — здесь можно рассматривать благополучные концовки сюжетов как намек на вечный круговорот жизни и природных явлений.

Но сначала разберемся с ролями.

Логично предположить, что двум типам сценариев соответствуют два типа женщины. В ментальной картине мира антагонистичны два образа. “Плохая женщина” правит, но проигрывает; “хорошая” угнетена, но выигрывает. Полная аналогия с Иваном-Дураком. Тот тоже начинал как аутсайдер. Заметим: логика фольклора сопоставляет мужской ум и женскую красоту. Дурак лишен именно разума, “замарашка” – привлекательности.

(То и другое временно: глупость Ивана-дурака мнима; измазанная золой дурнушка – на самом деле королева красоты, и скоро это обнаружится). Но теперь понятно, почему в идеальной парой называлось сочетание выдающегося таланта и писаной красавицы, – народное сознание считало эти качества “проходными” для карьеры.

Итак, если не считать второстепенного активного сценария (травести, богатырка, дикая лесная женщина и так далее), автор может предпослать основному массиву материала подзаголовок: “Женщины тире дети”.

Чего и ждать от общества, где взрослым признается мужчина, а женщине отводят роль ребенка, водят на помочах и держат в ежовых рукавицах! – воскликнет феминистка и будет частично права. Но вот закавыка: главный враг женской героини в фольклорных повествованиях сказках не деспотичный Царь, не ее безвольный отец, не муж, а другая женщина.

Злобная мачеха – в русских сказках; жуткая “финская Баба-Яга”, людоедка Сюоятар [40] – в финских, карельских; капризная и высокомерная “Госпожа из северных покоев” в японской сказочной повести [41].

Жестокость женщины к женщине в фольклоре не знает пределов. Наличие многих женщин, претендовавших на одного мужчину – черта как архаической “свободы” докультурной стадии, так и патриархального многоженства (гаремной культуры) – заставляли женщину в ее войне против своих противниц идти на всё Однако всмотритесь в сюжеты внимательно: первоисточник ненависти мачехи – не падчерица. “Сквозь нее” она видит ее мать — уничтожает ребенка от первой жены. Это война родов и семей. Экономические корни ревности легко объяснить: теперь род мачехи возьмет верх, ее дети от того же отца унаследуют все.

 Половой отбор. Дилемма падчерицы

Социальную стратификацию древних коллективов связал с моделью космоса еще Дюркгейм. Позже его предположения нашли подтверждение и детальную разработку в работах структуралистов, а в последнее время – и археологов [53]. Упрощенно говоря, племя делилось на две половины “мира”, совместно выступавшие против общего врага, но жестоко враждующие между собой.

Два конца архаической деревни, – пишет Леви-Строс, – обмениваются женщинами: муж и жена происходят из диаметрально разных кланов [42]. Может быть, отголоски древнейшего миропонимания составляют часть смысла русской пословицы: “Жена моя полсела для меня” [17, С. 552]. В жене муж видит именно половину архаического социума, откуда взял жену. Отсюда выводится вторая причина вражды между мачехой и падчерицей в патрилинейных коллективах: даже если мать “Золушки” из одного с ней клана, “Золушка” по правилам принадлежит к отцовскому.

Мистика конфликта пронизывает брак. “Муж и жена одна сатана” – пословица поздняя. В сказочные пра-времена муж и жена две сатаны: каждая из сторон видит “сатану” в ценностях противоположного клана. Отсюда шаблонные олицетворения свадьбы со смертью, жениха – с похитителем и чудовищем [43, Сс. 213-214].

Впрочем, любой ритуал перехода, а свадьба как раз из таких, мыслится как умирание прежнего человека и воскресение в новую жизнь в новом статусе. Что отсюда следует? Важный парадокс этики успеха. Если и вправду для девушки в сказке выход замуж является целью и выигрышем (дальше свадебного пира волшебная сказка обычно не идет), то выигрыш окрашен для самой героини в противоречивые тона.

С одной стороны, влечение к смерти, непременная черта пассивных, страдательных женских сказочных персонажей, способно обернуться позитивным импульсом к разрешению своего личного конфликта. С другой – выйти замуж все равно, что попасть на тот свет. Велик риск, велик и страх. И еще: свобода относительно вольготной жизни на этом кончается.

Для любителей перескажем установления древности (включая славянскую) относительно девушек на выданье. Девица не всегда во власти отца и семьи: по неписаным правилам, девичьи праздники и обряды – суверенная область. В древности существовал запрет на черную работу и телесные наказания. Предусматривались штрафы и кары в случае, если девицу принуждают силой выйти замуж, а она, не желая брака, причинит себе смерть или увечье. Древнерусские княжеские уставы считают в этом случае виноватыми отца и мать, а дело – подотчетным церковному суду местного епископа (подробнее – см. [44, Сс. 162-163]).

В Киевской Руси ... “родителям случалось заключать письменный договор с зятем, чтобы он не бил жены” [45, С. 202]. По контрасту брак в более поздние времена оказался хуже смерти, особенно если выходили замуж на далекую чужую сторону. Так может, не выходить? Но какое будущее ждет вне брака?

Здесь мы обнажили сразу несколько нитей и ядро сценария успешности именно для падчерицы. Падчерице нечего терять, “кроме своих цепей”: хуже, чем в доме, где главенствует мачеха, ей не будет: она не боится замужества.

Сказка плохо относится к приемным родителям. Нет сомнений: ее симпатии на стороне родных по крови. Но преступление мачехи перед ритуальной реальностью – как на ладони: она нарушала перечисленные табу по отношению к “Золушке”. Суровость наказания мачехи и ее дочерей – совсем не прихоть жанра, нуждающегося в козле отпущения.

Зато победившие качества – скромность и трудолюбие – требуют специального анализа. Они знак более высокой социальной культуры. Можно предположить три вещи.

- сказка пытается внушить, что “идеальные” женские качества несмотря ни на что будут вознаграждены, а эгоизм наказан. Что-то вроде

морализаторства и

наивного утопического оптимизма для утешения.

- либо мы отказываемся от поисков морали и видим в коллизии мачеха / падчерица рудименты матрилинейности: всевластия женщин хотя бы в своей сфере. Плюс конкурентную борьбу кланов. Тогда Золушка, проявляя чудеса трудового героизма, пытается спасти свою жизнь и продлить род. Смерть падчерицы в лесу будем расценивать как память жанра об обычае убиения первого ребенка.

- и наконец, можно выдвинуть третью версию:

версию

о неравенстве происхождения мачехи и падчерицы (по отцовской или материнской линии). В этом случае логичным кажется “социальное” разрешение конфликта. Отпрыск высокого рода, чуть не потерявшийся в низкой среде, наконец-то узнан (маленькая ножка!) и возвращается в свой круг. Золушка выходит за

ровню

! Вспомним фею-крестную, в других вариантах родную тетку. Та из более светлой половины мира (социума), делящегося демаркационной линией как пространственно, так и по времени; понятно, почему ее возможности простирались только до полуночи...

Коли так, сюжет “ослиная шкура” будет прочтена одними как временный знак позора (унижение до скотского состояния), другими – кто знает? – как история про камуфляж.

Замарашка” – распространенная уловка, мудрое умение скрыть бриллиант в навозе. Мачеха не в курсе, отец помалкивает. Цель: отшить парней “со своего двора”. В этом случае смысл сказки почти обратный. Выбрать между вариантами предоставим читателю.

Психоаналитические версии золушкиной истории тоже имеются. Одна из самых интересных принадлежит Э.Берну [9, Сс. 306-313]. Жаль, что она бесполезна с точки зрения фольклористики (см. «Заключение»).

 Не имей сто рублей... а женись на лягушке

У одного царя было три сына. Он оделил их по стрелке и велел стрелять: кто куда стрельнет, тому там и невесту брать” (здесь и далее: [5, Т II. С. 263]).

Первое впечатление – то ли перед нами древнее гадание, то ли небрежный подход был у наших предков к выбору невест. А может, сыновья так достали венценосного папашу (“не хочу учиться, а хочу жениться!”), что он в сердцах поклялся царским словом, что женит их там, где их стрела упадет?

Если серьезно, тут опять сталкиваемся с тройственным членением мира: “Вот старший стрельнул, его стрела упала к генералу на двор, и подняла ее генералова дочь. Он пошел и стал просить у ней: “Девица, девица! Отдай мою стрелку”. Она говорит ему: “Возьми меня замуж!” Другой стрельнул, его стрелка упала к купцу на двор, и подняла ее купцова дочь (...) Третий стрельнул, и стрелка его упала в болото, и взяла ее лягушка. Он пошел просить: “Лягушка, лягушка! Отдай мою стрелку!” Она говорит: “Возьми меня замуж!”

Разберем кажущуюся несложной фактуру.

Во-первых, очевидное. “Слоистость мироздания” налицо. Три стрелы, три сословия. Должны быть – цари, воины, купцы. Треугольная пирамидка общества. Но что-то не сходится. Четвертый угол – женский – обычно вне игры. В сказках о женитьбе он как раз активно задействован. В женский угол мира попадает третий сын своей стрелой. Предполагается, что ему “не повезло”. Но мы уже знаем цену сказочному аутсайдерству.

Во-вторых, не столь очевидное. Обратите внимание: каждый сын почему-то действует не по заданию отца: хочет забрать стрелу обратно. Девушки, что ли, некрасивые? Не совсем так: надо знать практику древнейшего жениховства. “Пострелять” известное иносказание; стрела играет роль фаллического символа. “Отстрелявшись”, парень вовсе не жаждет связать себя навсегда. Инициатива закрепить отношения исходит от женского пола, и сказка это подсмотрела. Так что, если принять во внимание грубоватое буквальное толкование, девицы себе на уме: отдавшись царским сыновьям, не отпускают их – надо думать, пока не прибегут свидетели – и тут уж брак неизбежен.

В-третьих, совсем не очевидное. Лягушка символизирует ведьму, волшебницу. Хотя вспомнив, что болото связано с нечистой силой, легче принять логику фольклористов. Вот что говорит она.

Сопоставление “ведьма – лягушка” одно из наиболее устойчивых в контексте купальских поверий. Напомним наиболее типичные из них: “Накануне Ивана Купалы ведьмы скидываются лягушками, сороками, кошками, свиньями”. Для “узнавания ведьмы” в купальскую ночь старались поймать лягушку (т.е. ведьму, обратившуюся в лягушку) и нанести ей вилами какое-нибудь увечье. “За околицей сжигается троицкая березка, борона. Если вблизи есть чаровник, явится к огню в виде лягушки, мыши и другого животного...” [39, Сс.114-115].

В подобном контексте не удивительно, что у жены третьего сына получалось все: и красавицей оборотиться, и хлеб испечь лучше, и ковер соткать за ночь. И магический танец исполнить: “махнула левой рукой – сделалось озеро, махнула правой – и поплыли по воде белые лебеди” [5, Т. II. С. 266]. Подобный танец указывает на магию и пляски русальей недели с особыми птичьими движениями, взмахами длинных рукавов.

Птиц следует запомнить, о них чуть позже. Пока же отметим, что сценарий царевны-лягушки не отличается в главных чертах от сценария мужского героя, Ивана-царевича. Она выдерживает испытания, проявляет сметку и характер, обретает свою пару... а затем начинаются приключения в потустороннем мире (“Ищи меня теперь у Кощея Бессмертного!”).

Борьба с силами, которым героиня сродни (Кащей, олицетворение зимы, ей родной отец) заканчивается победой, возвращением миру плодородия. Недаром героиня зовется еще Настасьей, – Анастасия значит “воскрешающая”. По той же кальке развивается миф о Прозерпине.

В отношении ума героиня выгодно отличается от мужского героя. Стандартный эпитет Василисы – “Премудрая” – это подчеркивает.

Нехорошие приключения начинаются в мужском сценарии от собственного неразумия героя: Иван-царевич позарится то на золотую клетку Жар-птицы, то на уздечку чудо-кобылицы. Лягушка / Василиса Премудрая ошибок не делает, глупость совершает ее муж: сжигает до времени лягушачью кожу. Создается впечатление, что несмотря на внешние признаки патриархата, в древней русской семье нередко верховодила более умная жена.

 Земноводная птица?

Но истинное лицо Лягушки – увы – уже не известно тому народу, который, справляя Ивана Купалу, мучил всякую животину. Слишком архаичны начальные представления о ней.

На Лягушку в мифологии мира со времен палеолита накопилось пухлое досье. Ей поклонялись везде, от Месоамерики до Китая. Она была божеством. Не остались в стороне и индоевропейцы. Индийский эпос, из которого могла царевна-лягушка попасть в русскую сказку, знает лягушку-царевну по имени Мандодари и повествует о счастливой встрече с ней героя, заблудившегося в лесу.

Славяне-язычники видели в ней богиню Рожаницу, чьим делом было плодородие. Есть и ее изображения в древнерусском прикладном искусстве. Словом, лягушка поначалу была хтонической богиней воды и сырой земли (NB – болото!) и всяческого приплода, а заодно женской богиней жизни. Ее чтили, а не преследовали.

Сказка о царевне-лягушке отразила те далекие времена и их систему ценностей, когда магическая активность женщины еще не вытеснялась культурной моделью. Очевидно, тайна плодородия в ту эпоху оставалась женской тайной. Поэтому лягушка-рожаница в сказке блистательно выигрывает конкурс жен. С богиней нельзя состязаться на равных.

Кроме того, ход повествования отражает годовой цикл. Когда царевич встречает лягушку – это сев, а неожиданный уход ее к Кощею в страну смерти – наступление темного времени года, когда земля, “умирает”. Чтобы вновь пришла весна, надо вернуть женскую богиню, чья история и в самом деле в этом ракурсе неотличима от

греческого

мифа о Персефоне (Прозерпине у римлян). Отличие,

вернее, интересная деталь

, находится; оно восходит к более архаическим представлениям, связывающим ход сезонов с поведением перелетных птиц.

... Теряя к зиме плодородие, божество земли-воды теряет и внешний вид Рожаницы / лягушки. Как же она теперь выглядит? Ответ прост. Если миров различают три, то верхнему соответствует облик птицы (утки, лебеди...); нашему миру – женщины; подземно-подводному – лягушки / ящерки или змеи.

Вот какой получается триединый женский персонаж. Будучи, по сути, одной и той же во всех трех мирах, героиня сказки, подменяющая богиню из мифа, вынуждена преображаться от смены миров-“этажей”. Наступает зима, и птицы улетают. В понимании древнего человека, устраивающие ритуалы типа масленицы, причинно-следственная связь выглядит так: поскольку птицы улетают в теплые страны, они уносят лето и тепло с собой, и поэтому воцаряется зима. Следовательно, весной тепло придет потому, что прилетят птицы, они ее принесут на крыльях. Именно поэтому героини волшебных сказок о сватовстве у воды прилетают на озеро купаться на крыльях, а скинув их, обращаются в девушек.

Не могу удержаться от соблазна привести кажущееся вне фольклора бессвязным стихотворение В.Хлебникова, иллюстрирующее, похоже, именно этот сюжет:

 Кому сказатеньки, / Как важно жила барынька. /Нет, не важная барыня, / А, так сказать, лягушечка: / Толста, низка и в сарафане, /И дружбу вела большевитую / С сосновыми князьями. /И зеркальные топила / Обозначили следы, / Где она весной ступила, / Дева ветреной воды. (1908-09 гг.)

Вспомним предания о рождении космоса из первояйца, снесенного птицей. Мифология пестрит параллелями: греческая Леда, финская Ильматар [46, Сс. 22-23], божественная трясогузка у айнов [47, T. I. C. 53], древне-египетская Птица Гоготун [47, Т. 2. C. 681]. Было схожее предание и у новгородцев, возможно, воспринятое от угро-финских соседей [48, Сс. 588-590]. Известны мифы северных народов о матери гагаре, доставшей со дна океана первый ком земли... Широко известен у нас и архетип царевны-Лебеди (ср. с именем сестры трех братьев в легенде об основании Киева – Лыбедь).

Подытожим. В этой группе сказок успешный сценарий героини – посвященной во все отцовские тайны дочери бога-шамана – сводится к тому, чтобы, во-первых, вовремя попасться на глаза суженому у воды (считается доброй приметой недаром), во-вторых, поразить его родню мастерством в земных делах, в-третьих, стоически выдержать неразумие своей мужской половины и разлуку, в-четвертых, и это самое трудное, отбиться от своего клана – разорвать с властью отца.

Дальнейшее приложится: жизнь царевны-лягушки за Иваном-царским сыном, видимо, удастся – она будет главной в семье.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ