Часть вторая и последняя

Окучивание аленького цветочка

Но есть женские сказки с обратной предыдущим ситуацией. Добронравная, но ничего не понимающая в магии девица выходит замуж за “неведому зверушку”.

Просьба учесть: в древнем мире жертвоприношение называлось и считалось браком. Красавиц, приносимых дракону, именовали его невестами.

Такой сценарий можно бы считать частным случаем сказки “Морозко”. Если б не мотив очеловечения жениха, позаимствованный Аксаковым в других волшебных сказках (этот блуждающий сюжет встречается в разных традициях, в том числе и в древнегреческой литературе). Расколдовать, окультурить Чудище предстоит в этой сказке женскому полу. Чем больше девица любит “чудо лесное, зверя морского”, тем по сценарию больше у того шансов сбросить с себя злое колдовство и предстать в образе писаного красавца-царевича.

 

Романтично. Мифологически – сюжет является зеркальным отражением сказки о Спящей Красавице с переменой ролей. Историческая подоплека — старинные путешествия купцов на Цейлон, где, кстати, водится рубин редкого качества и невероятной цены. Следует напомнить: самоцветы считались древними людьми каменными цветами природы.

 

Психологически же – нет лучшей ловушки, чем данный сюжет. Так высоколобая выпускница элитного колледжа выходит за пролетария и мечтает поднять его до себя. Так отправляются монахиней обращать дикарей в сельву Южной Америки. Точно так же несчастные женщины устраивают себе “подвиг”, десятилетиями нянчась с мужьями-алкоголиками. Если хотите выбрать подобный сценарий, тридцать раз подумайте, пишут трансакционные аналитики. Преображения здесь не будет, разве что вполне обратимое.

Подобные сценарии “спасения” чрезвычайно живучи и сами просятся в мазохистское сознание, шантажируя его возможностью исполнения мечты.

У героини сказки, купеческой дочери, – кстати, 12-й по счету девушки, каких Чудище за последние 30 лет пыталось влюбить в себя [22, С. 267], – были свои резоны: она спасала отца. “Пусть приедет твоя дочь сюда по любви к тебе, своей волею и хотением; а коли дочери твои не поедут... то сам приезжай, и велю казнить тебя смертью лютою,” – говорит Чудище купцу, сорвавшему его цветок. Общий приговор домашних: “Пусть та дочь и выручает отца, для кого он доставал аленький цветочек” [Там же, Сс. 251; 253].

Рациональное зерно побеждающей морали есть и тут: бесстрашие и умение принять свою судьбу – черты опять-таки более социально высокие по сравнению с истеричностью, меркантильностью, малодушием. У дочки купца проступает еще одно качество, характеризующее, как кажется, “предбуржуазный” этос: умение держать слово, выполнять “контракт”.

Напоследок признаемся, что скрытые смыслы, отмеченные здесь, совсем не параллельны прозрачной морали, заложенной С.Аксаковым в обработку “сказки ключницы Пелагеи”. Он-то, похоже, стилизовал ее под притчу о любви к России в духе гоголевского тезиса: “Ты полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит!”

 Богатырка и "амазонка”

Как уже отмечалось, активный женский сценарий угнетен. Но это не значит, что его нет. В сказках он встречается весьма редко, если не считать вариант царевны, воля которой для отца закон. В этом случае у дочери кое в чем много свободы именно потому, что она – дочь царя.

Амазонка перекочевала в другой, более подходящий для нее жанр: в былины. И тут ей раздолье. В некоторых, связанных больше с волшебной сказкой, она выступает как медиатор-травести. В былине-новелле “Ставр Годинович” Василиса Микулична переодевается богатырем и пускается на выручку своего не великого ума мужа, беря при дворе князя Владимира верх в любых состязаниях, будь то на силу и ловкость или на ум (шашки-шахматы) и хитрость. Князь чуть было не отдал за “богатыря Василия” дочь замуж [20, Сс. 413-422].

 

В схожей роли – знаменитая “Авдотья Рязаночка”, героиня исторической песни, освободившая бесстрашием и умными ответами хану – “царю Бахмету турецкому” – всю свою родню из полона. Эта песня – шедевр дипломатии: древнюю загадку дополнительно обыгрывают исторической мотивировкой. На вопрос, кого же из родственников ей освободить – сына, мужа, брата? (выбрать, кажется, невозможно!) – женщина с плачем отвечает, что мужа можно заиметь нового, следовательно, будут снова и дети, а вот брат... Царь Бахмет в ответ тоже заливается слезами. Оказывается, ответ не просто остроумен, но бьет в больное место: “Когда я разорял вашу сторону (...) у меня убили милого-то братца родимого” [49, С. 80].

В других былинах, похожих на боевой эпос, богатырка становится на мужской путь радикально. Вооруженные единоборства часто кончаются смертью. Таков конец былины “Дунай и Добрыня сватают невесту князю Владимиру” [20, Сс. 85-86] и трагической былины “Непра и Дон”, сюжет которой известен также как миф о рождении Днепра [Там же, Сс. 410-413]: богатырь Дон сгоряча убивает свою жену, поляницу (богатырку) Непру, победившую его в стрельбе, губит еще не родившегося сына и в ужасе от содеянного закалывается.

Поучительно бывает сравнить интерпретирующие мотивации.

... Реки, на берегах которых много воюют, реки-рубежи рождаются из пролитой крови богатырей, говорит мифологическая модель. Правильность вневременной трактовки подтверждается любопытной деталью: мотив рождения необходимо требует участия женщинского пола.

... “Основной конфликт былины обусловлен уже семейным укладом феодального общества: Непра обесчестила Дона, во-первых, тем, что посмела хвастаться умением стрелять, поставив себя в ряд русских богатырей и обойдя при этом своего мужа; во-вторых, на деле доказала свое превосходство над Доном. А это вызов феодально-семейной иерархии”, – таков комментарий составителя цитируемого тома – Ф.Селиванова [20, С. 547].

Далеко не во всех сюжетах этой группы женщина гибнет. В некоторых вариантах былины “Добрыня и Настасья” побеждает она. Но побежденного не убивает, а берет в мужья [Там же, С. 63].

А вот в былине “Илья Муромец и дочь его” – отношения сперва кончаются миром после поединка, но затем бой насмерть возобновляется. В чем дело? Илья вспомнил, что был в Италии, и там свел близкое знакомство с “честной вдовой колачницей”, так что он теперь бьется со своей дочерью [Там же, С. 183].

Для него все вопросы отпадают: он считает, что они одного клана. Но Поляница-богатырка держит сторону матери: патриархальный переход дочери в клан отца для нее пустой звук.

Женские активные сценарии тяготеют к крайностям. Лесная женщина после расставания с пришлым мужем мстит ему тем, что надвое разрывает их ребенка и кидает одну половину ему, а свою половинку съедает (сказка “Федор Бурмакин и Вавилонское царство” [50, С. 183]).

Наконец, противостояние полов и кланов может толкать более слабую сторону к генерализации конфликта в магической плоскости. Если женщина – богиня, то владеет волшебством. Если владеет волшебством – колдунья! Именно так обстоит дело в былине “Добрыня и Маринка”, где смерть героини от руки влюбленного в нее мужчины (в ряде вар. мужа) мотивируется – прикрывается – борьбой с колдовством. [20, С.69].

В той же роли бесконечные сводни, сватьи бабы Бабарихи и старухи множества сказочных сюжетов, от которых рукой подать до Бабы-Яги.

Баба-Яга заслуживает отдельного подробного исследования, для которого здесь нету места. Яга (в этимологии имени – славянский корень “еда”: Баба Ядущая) – центр культового мира сказки. Со встречи с ней начинается собственно волшебство. Ее избушка располагается на границе миров – это “блок-пост” того света. Она символизирует крайнюю старость, слепоту, посему почти безграничную мудрость. Фигура Яги соблазняет прочесть себя как пра-родоначальницу клана эпохи матриархата.

Тем не менее даже В.Пропп, то и дело употребляющий термин “матриархат” признает ее гермафродитизм и понимает как двуполого персонажа без репродуктивной функции [26, С. 110]. Наличие у Яги непорядка с ногами – верный признак ее хтоничности (“костяная нога”, в ряде вариантов – нога из г- - на). Что позволило Леви-Стросу достаточно убедительно типологически сопоставить ее с такими на первый взгляд различными персонажами, как Эдип, Пан (греческая мифология), Галай-галай-яма (древняя Индия), хромой бес, черт с копытом (христианская традиция) [20].

Было бы излишним напоминать, что сказка не предполагает внушить модель поведения Яги как воспитательный эталон. Ее черты не предназначены для подражания, ибо суть полубожественной Яги неподражаема. От Бабы Яги отчетливая нить тянется к классическому архетипу ведьмы (вспомним полеты с помелом); но ведьма, как мы знаем, начиная с эпохи развитого земледелия была не образцом, а жупелом.

Полный поворот по отношению к ведьмовской модели произошел, если верить историкам школы Мишле, в европейском средневековье; а на эпоху Возрождения приходится пик ее тогдашней популярности. Многие до сих пор видят в деревенской ведьме проявление особой женской контркультуры: то ли выражение женского протеста, то ли следы культа плодородия; другие исследователи не согласны с ними. Но тут начинается уже совсем другая тема.

 ЗАКЛЮЧЕНИЕ

 Что сказать по поводу методик

Пройдясь по русскому сказочно-мифологическому пространству, мы пытались увидеть многое изнутри, но не пренебрегали возможностью взглянуть на него со стороны, вооружившись оптикой, которая и не снилась его героям. Исследуя этику успеха по сказке, мне пришлось одновременно решать две противоположные задачи.

С одной стороны, сказка – особый мир, очертя голову бросаться в нее, не зная броду, как поступают иные модернизаторы, опасно. Надо выделить в сказке то, что относится к ней самой. С другой стороны, рациональное (а может, иррациональное) ядро в сказочных сценариях есть: апелляция к сказке не бессмысленна. Но при этом всей полноты картины сказки не дают. Целедостижительное поведение человека нового времени в обычной ситуации много сложнее. Другое дело – ситуация стресса, общественной катастрофы или резких социальных перемен. Тут отклик целых корпораций, страт общества и даже стран может пойти по той самой модели.

Это означает, что сказочной мудростью следует пользоваться в ограниченных пределах.

По причине великого количества сказок не все они остались разобранными; некоторые даже не упомянуты – делался акцент на наиболее известные. Как и следует ожидать, далеко не все успешные сценарии подверглись подробному разбору (особенно много медиаторных сюжетов вынужденно остались за кадром).

Что не мешает вынести частный вердикт и подбить не окончательный (поневоле) итог.

  • Анализ сказок не в состоянии дать специфических “национальных рецептов” успеха, так как у любой русской сказки наличествует брат-близнец в мировом фольклоре. Но – и это очень важно! – культура сама выбирает, что ей предпочесть на сегодняшний день из широчайшего веера имеющихся в фольклоре сюжетов. И самый выбор показателен: по спросу на те или иные сюжеты, на тех или иных героев сказок можно судить о состоянии народной души на данный момент.

  • Особых слов заслуживает трансакционный анализ. Это хороший провоцирующий стимул для культуролога-фольклориста, так как трансакционисты широко привлекают сказочный материал для иллюстрации действия сценарных предписаний. Однако сказки интересуют школу Э.Берна не как древние сюжеты, а как клише взаимоотношений условных песонажей. Типичный для этой школы вопрос: – Что делают люди для того, чтобы заполнить время; что мы говорим после того, как сказали “здравствуйте”? Подобный подход подчеркивает уловки в трансакциях, а сказку переводит в область простой иллюстрации к ним.

  • К тому же, что гораздо важнее – при эмансипации сказки от породившей ее фольклорно-магической реальности существует опасность вместе с водой выплеснуть ребенка.

  • Например, разбирая сюжет “Золушки”, Берн пишет о мотивах, заставляющих фею помогать крестнице: “Очень похоже на то, что все это придумано, чтобы дать возможность отцу и фее остаться наедине” [24, С. 310]. Что ж, браво, изощренно, целиком и полностью в духе фрейдистской интерпретации. Но Берн не фольклорист. Фольклорист же пожмет плечами: что прикажете делать с массой подобных сказочных сюжетов, где есть и “замарашка”, и узнавание героини по предмету, и свадьба, но нет ни поездок на бал, как в литературной обработке Ш.Перро, ни даже самой феи-крестной?

     Относительно сценариев успеха

    Наш материал сам собой распределился на три группы, каждая составила предмет своей главы: мужские, медиаторные, женские сценарии успеха.

  • Эмпирической силой обладают в основном сюжеты второй группы (медиаторные). Они легче поддаются осовремениванию, универсальной перелицовке и обнаруживают свою зависимость от элементарных манипуляций. К тому же они, в отличие от мужских и женских, не демонстрируют рабской зависимости от судьбы, везения.

  • Героические сюжеты мужского успеха также используются. Но ограничения, налагаемые на них культурной моралью, таковы, что оставляют носителям подобных сценариев узкое поле для проявления своих наклонностей: мафия, война, политика. Конфликтность их, как мы помним, велика. Что объясняет упорное тяготение некоторой части нашего общества... но не будем продолжать.

  • Женские сказочные сюжеты по своему строению демонстрируют аналогии и сходство как с медиаторными (травестийные сюжеты), так и с мужскими сюжетами. Существенные отличия начинаются там, где женщина понимается как богиня или в согласии с мифологическими представлениями уподобляется Природе (“Спящая красавица”).

  • Психологически сценарии успеха, предписываемые сказками женской героине, устарели более всего: в свете современного западного взгляда на женщину они и впрямь никуда не годятся – чрезмерно пассивны. Стоит обратить внимание, что по большей части активность для женщины в фольклорном мире и махрово-традиционном обществе начинается тогда, когда она становится бабушкой. Власть осуществляется через “сценарное управление” и психологические манипуляции внутри своего клана (современный вариант: круга общения) – и только.

  • Однако, несмотря на свою анахроничность, в современной РФ пассивные сценарии не отброшены. Расставаться с ними не хотят ни общество, ни сами женщины. Вместо того, чтобы отказаться от стратегии сервилизма, молодая российская женщина вновь склонна / вынуждена выбирать пассивный сценарий. Это либо сценарий золушки (принц – иностранец из высокоразвитой страны; собственный начальник; новый русский, выйдя замуж за которого можно не работать), либо – унылая лямка “падчерицы”: скучная, низкооплачиваемая работа не по душе. Тем не менее, в ряде случаев (там, где нужно замаскировать свою плохо принимаемую активность или осведомленность) модель “работящая падчерица” способна приносить успех в длительной перспективе.

  • На бытовом уровне женские сценарии почти все без исключения являются у нас, как и во всем мире, источником психологических ошибок. В социальной области наметились сдвиги к активной модели, но пока незначительные. Психологическая сфера пока гораздо инертнее. По-прежнему наша сестрица Аленушка грустно посматривает на своего мужа (сына, брата) Иванушку, готовящегося хлебнуть: “Не пей, Иванушка: козленочком станешь!..” И готовится пожертвовать себя служению Чудищу, надеясь его “спасти”.