два моих любимых китайца, вернее один диалог

 Эпоха Тан

Небо выдающимися талантами Поднебесную не обидело. Всех гениев перечислять — места не хватит: поэтов, философов, художников, изобретателей, великих мастеров в любой области в старинном Китае наберется в каждую эпоху больше, чем в России за все время ее существования.

В эпоху Тан (618 — 907 гг.), когда шли активные контакты Китая со странами-соседями и которую можно сравнить только в цветущим Возрождением в Европе, урожай талантов был особенно обилен, и высот они достигали невероятных. Некоторые знали друг друга лично: дружили, общались. Рассказов о непримиримой вражде вроде байки о Моцарте и Сальери и правдивых историй о неприязни Микеланджело к Леонардо мало; зато интриги кипели в придворных кругах.

Китай в ту эпоху был культурным и (не пугайтесь термина) индустриальным лидером всего мира. (Ну конечно, мир не был един и не догадывался об этом. Ни Европа темных веков, ни дажетогдашняя

Индия, погрязшая в раздробленности, и подвергшаяся нашествию эфталидов, ни еще только развивающийся арабский мир едва ли могли с ним сравниться). Не буду останавливаться на китайских открытиях. Но до чего поучительно! Когда спустя века история изменила свой ход, и Китай стал синонимом застоя, некого стало цитировать.

Однако и роскошный режим Танов из-за распрей и коррупции склонялся к закату. Надвигались беды вроде восстаний и анархии. Итог подвел сатирик конца эпохи: «В старину чиновников ставили — разгонять разбойников, ныне чиновников ставят — разбойничать... В старину убивали человека — гневались; ныне человека убивают — и смеются».

Разговор пойдет только о двух замечательных мыслителях танского Китая, но это не значит, что мое сердце закрыто для остальных. Мэн Хао-жань, Ду Фу, Ли Бо, Ван Вэй, Бо Цзюй-и мои любимцы в поэзии, да и кто пройдет мимо них — из тех, кто хоть немного в теме! А сколько других (многих не назвал). К сожалению, мою симпатию и интерес разделяют и плохие переводчики: энтузиасты из новых пластиковых мальчиков — отчасти создатели, отчасти жертвы опошленной славы поэзии Дальнего Востока, которая большинству просто не по уму. Но оставим это.

Легко видеть, наши времена и его проблемы не склоняют автора означенных строк к оптимизму. Тогда он открывает тоненькую затрепанную книжонку, ловя в чужой горечи вкусовые оттенки своей собственной.

На странице 143 начинается приснопамятное «Рассуждение о Небе». Тут первая странность: произведение расположено по оглавлению там, где начинается проза Лю Цзун-юаня, но большая его часть — то, что говорит (или якобы говорит) Хань Юй.

Есть сильное искушение сразу дать китайцам слово, но поскольку не так часто встречаются люди, ориентирующиеся в китайских текстах с подтекстом, а тем более хорошо знакомые с указанными титанами мысли (увы, все мы в чем-то невежды), позволю себе сначала познакомить читателя с удивительной парой... или не парой вовсе.

 Лед и пламень

Кто они, эти двое? Двух выдающихся писателей и мыслителей своего времени часто упоминают вместе. Может быть, напрасно. Близкими друзьями и единомышленниками они не были, хотя относились друг к другу с уважением. Оба стоят у истоков литературного течения «Возвращение к древности» (то есть к «гу-вэнь»).

Переворот в литературе, который они учинили, был не реакционерством, как можно подумать, а прорывом — попыткой писать так, как писали в старину: отказавшись от коросты ненужного украшательства и запутанности параллельных фраз, с силой и ясностью... Настоящей архаизации, конечно, не получалось. Получилось свежо и ново, а главное — речь распрямилась до состояния, когда стало возможно доносить глубокую мысль. Однако упрощением стиль гу-вэнь ни в малой степени не страдал. У Хань Юя раз спросили:

«Должна быть литература легкой или трудной?» На что последовал ответ: «И ни легкой, и ни трудной, а единственно самой собой».

Хань Юй в этой паре сравним с огнем, Лю Цзун-юань с водой.

Хань Юй (768—824), честолюбивый выходец из бедных слоев — личность неукротимого темперамента, догматического склада (ярый конфуцианец, нападал на даосизм и буддизм, предлагая сжечь буддийские книги, разогнать монастыри). По мне — единственное пятно на его совести гуманного человека. Вероятно, он безоглядно и чистосердечно пытался бороться против того, что считал обманом народа и ненужным расточением казны. За свой доклад «О кости Будды» был приговорен к смерти императором-буддистом, но избежал худшего, попав в тяжелую ссылку. Карьере обязан упорным трудом, чуть не стоившим ему потери зрения. Его возвышения перемежались падениями; точно так же нашему Державину на путях царедворца прямота и горячность портили дело.

Хань Юй, по мнению многих исследователей, имел черту Достоевского — был равнодушен к красотам природы, что не характерно для Китая того времени. Внимание его было приковано к проблемам человека, к обществу. Стиль его напористый, ораторский. Если говорить о европейских аналогиях, Хань Юй напоминает Кеведо. Он склонен к сарказму, едкому намеку, сатире. Подлинным новшеством являются его маленькие эссе, написанные изысканной прозой, умеющей копировать и воспроизводить стиль любого уставного памятника и гибко переходить от одного предмета к другому. Выдающийся мастер слова, каллиграф и стилист, каких мало, Хань Юй интересен тем, что заблуждался в относительно собственного таланта. Он полагал, что стихи его лучше прозы, на самом деле было наоборот. Поэт он очень хороший, прозаик-эссеист — гениальный.

В жизненных вопросах и людях ориентировался он далеко не так, как в философских проблемах. О смешной бытовой истории с его племянником повествует старинный памятник. «Все дети Вэнь-гуна (то есть Хань Юя) были усердны в учении, и лишь один Хань Сян безо всякого удержу отдавался своим настроениям: как увидит книгу, тут же ее отбросит, а если попадется вино, так сразу напьется пьян, а как напьется ― громко поет. Вэнь-гун всячески ругал его и наставлял...» Но увещевания дяди на племянника не действовали: молодой человек посвятил себя даосизму, чего Хань Юй решительно не мог принять даже после того, как Хань Сян-цзы продемонстрировал ему некоторые из своих достижений (или фокусов — В.И.)... И только после того, как все предсказанное им сбылось, Хань Юй был вынужден признать, что и в даосизме что-то есть: «Теперь я понял, что ты человек необычайный». (Сборник Лю Фу «Высокие суждения у дворцовых ворот», цит. по работе И.А. Алимова).

Его смело можно было бы назвать идеологом «служивого сословия», если бы не...

Но об этом ниже.

Лю Цзун-юань (773—819) ученый интеллектуал на пять лет младше. Одно время принадлежал он к дворцовой группировке реформаторов, борющейся за влияние, но дело не выгорело, всех отправили в ссылку. Одного из его близких друзей постигла та же участь, обоим вышло повеление ехать в провинцию, Лю поближе и поудобнее, другу его — в глушь отдалённую. Престарелая мать друга была слишком слаба, чтобы следовать вместе с сыном, бросить ее тот не решался... «Видя это, Лю написал императору, что готов поменяться с другом участью: поехать в более далекую и тяжелую ссылку. Император согласился удовлетворить его просьбу», - сообщает хронист.

Лю Цзун-юань обладал уникальной памятью: в голове хранил целые книги. Писал стихи и прозу, причем начинал в старом украшательном стиле, но познакомившись с творчеством Хань Юя, активно перенял новшества «Возвращения к древности» и сам способствовал становлению нового направления. Кисть его мягче, тон более сдержанный, местами лиричный, он великолепно чувствует пейзаж, ораторский напор ему не свойствен, проникновенность его текстов достигается другими средствами. По своему мировоззрению Лю Цзун-юань скептик, неравнодушный к буддизму. Он отрицал конфуцианские заблуждения, раннюю историографию, полную мифов, народные суеверия и зависимость судьбы от предопределения:

«Имеющий достаточно сил надеется на людей; не имеющий достаточно сил надеется на духов»...

Ссылка развила в нем способность к глубокому критическому суждению и наблюдению. Его очерки из провинции великолепны, поступки гуманны. В дальнем краю, которым управлял опальный эрудит, обнаружилось, что жители из бедных семей, занимая деньги, отдают своих детей в залог. Если бедняки не возвращали денег в срок, то и они, и дети становились рабами заимодавцев. Лю, будучи начальством, добился от богачей, чтобы те позволяли семьям бедняков просто отрабатывать долги. Если же у каких-то семей не было трудоспособных родственников, договорился, что будет платить из своего кармана, чтобы выкупить детей. Это подтверждает хронист. «Люди со своими тяжбами приходили в присутствие, а Цзы-хоу судил по справедливости, не всегда при разборе дел слепо следуя букве закона — и вот после смерти Лю Цзун-юань стал духом-покровителем Лючжоу и люди построили там храм в его честь», - сообщает сборник «Высокие суждения у дворцовых ворот» (цит. по тому же источнику).

Вот те два лица, между которыми состоялся один поразительный диалог поверх всех голов, где были высказаны самые горькие в мире и вместе с тем справедливые, на мой взгляд, неопровержимые слова об участи человека, да и вообще о земном существовании и всем мироздании.

 Предтеча экологистов? Древний экзистенциалист?

Речь против человека и в защиту планеты Земля начинается так:

Как-то Хань Юй обратился ко мне:

- Не знаю, каково твое суждение о Небе, а я тебе вот что скажу...

Тон доверительный — подобным образом без долгих предисловий говорят с хорошим знакомым. Однако ж «обратился» - слово туманное, нет ясности: обратился письменно или устно? То же можно сказать и о вводном «как-то». Как-то раз — это еще до ссылки, когда оба жили в столице или прислал письмо опальному начальнику края?

Когда измученный усталостью или позором, страждущий от холода или голода устремляет свой взор в вышину и начинает взывать к Небу, твердя: «Губящий людей процветает, им помогающий гибнет!» И вновь обратив свой взор в вышину, продолжает взывать к справедливости Неба: «Как статься могло, о Высокое Небо, что ты дозволяешь такое?!» Он не способен постичь, что такое Высокое Небо.

Небом китайцы называли не только верховный управляющий принцип бытия — Тянь, но еще и природу, а иносказательно высшую власть. Трудно сообразить, что имеет в виду автор, возможно, оба значения.

Если гниют плод или ягода, еда и питье, в них заводятся черви. Если у человека застаивается кровь, появляются нарывы и язвы, гнойники, бородавки, чирьи и геморроидальные шишки, заводятся черви. В гниющем дереве заводится червь-древоточец. Над гниющей травой летают светляки. Разве появление всей этой погани не есть следствие порчи? Где гниет и разлагается, там заводятся черви.

Точно так было, когда начало портится Изначальное дыхание. Суть Инь и Ян исказилась, появился на свет человек. Черви ускоряют ход разложения. Они гложут и подтачивают то, что гниет, долбят, раздирают на части. Велик вред, наносимый червями. Найдись некто, кто мог бы их извести, любой вещи он оказал бы немаловажную услугу. Кто оставляет в покое червя, тот враг вещей. Зло, причиненное человеком Изначальному дыханию Инь и Ян безгранично. Человек распахивает равнины и поля, подкапывает горы, вырубает леса, бурит скважины, источники превращает в колодцы, роет могилы, заполняя их мертвецами, долбит землю, чтобы сделать выгребную яму или отхожее место, возводит стены и укрепления, города и селения, террасы и павильоны, смотровые башни и галереи. Он меняет течение рек, прорывает арыки и каналы, рвы и канавы , пруды и водоемы. Из дерева делает факелы только затем, чтобы сжечь их. Плавит металл. Лепит и обжигает, гранит и шлифует. Человек нарушает целостность Земли, Неба и всего сущего. С радостью устремившись к ним, человек берет их приступом, уничтожает и губит, теребит, беспокоит, не давая минуты покоя. Так не превосходит ли вред, наносимый человеком Изначальному дыханию Инь и Ян вред, наносимый червем? Я мечтаю о том, чтоб сыскался некто, способный причинить вред, нанести непоправимый ущерб роду человеческому, дабы он день ото дня убывал, с каждым годом приближаясь к погибели.

Он уменьшил бы зло, причиняемое родом людей Изначальному дыханию, Инь и Ян, и тем самым оказал бы услугу Земле и Небу. Тот же, кто дает людям процветать и плодиться, - злейший враг Небу и Земле. Ныне никто не в силах постичь Высокое Небо. Вот почему все, жалуясь, взывают к нему.

 Холодный душ и полный абзац

Поразительный монолог, который невозможно забыть. Каждый из нас слышал что-то похожее на бледную тень этих речей в адрес «общества потребления». Но кто и когда высказывался так резко и с такой тяжелой убежденностью. И в какие времена!.. Когда наши литературоведы отыскивают у Лермонтова следы чтения Руссо и называют стихотворение «Спор» предвестьем экологического мышления, я только улыбаюсь. Хань Юй и первый, и лучший.

Автор монолога все считает живым и страдающим. Какие справедливые обвинения и четкая констатация фактов. И в то же время какая страшная в требованиях отмщения речь. Однако разве смутно не ощущается в этом проклятии роду человеческому, порожденном тяжелым разочарованием в моральных ценностях ароде добра и справедливости, - во всем этом обвинительном протуберанце яростного пессимизма какого-то горячего чувства вроде той же гуманности, только вывернутой наизнанку, как в репликах персонажей Достоевского или построениях Ницше? Автор видит и описывает всеобъемлющую вселенскую проказу: наподобие сна Раскольникова о «трихинах»: болезнь и ржавь, гложущую все вещи мира. Он заступается за долготерпеливое Небо и беззащитную Землю, за стихии, заплеванные пошлостью и хамством, изгаженные жестокостью, жадностью, властолюбием, завистью и злобой. Все пороки находит он у человека — вероятно, потому, что безраздельно любит идеальное.

Как можно тут отвечать? Что сказать? Да и допустимо ли вообще предположить, что найдутся какие-то слова, что способны прозвучать не как звук пустой после приведенных выше.

И уж тем более нельзя поверить, что есть слова еще более страшные. Но они находятся, и это вторая крупная неожиданность — холодные, бесстрастные, как иней и снег, остужающие подобно ледяному душу. Чернее темного пламени речей Хань Юя белое безмолвие беспредельной объективности Лю Цзун-юаня, не оставляющей надежд. Вот что находится в конце свитка, и это своеобразный гносеологический шок.

Я ответил:

- Речи твои дерзки. Но в них есть злая правда и они благозвучны.

Ошарашивает первое предложение ответа, исходящее от безынерционного мозга. Обратите внимание, как скопирована и тут же желчно спародирована в нем реакция официозной мудрости или массового сознания. «Дерзки»... Но «благозвучны»... Благозвучны? Кто назовет так страшную гармонию надрыва. Только пародируемый «знаток». Аплодисменты переводчице И.Соколовой (М., «Художественная литература», 1979 г.). Да, отвечающему ясна сила речей, изумляющая даже в переводе: вихрь удивительно пригнанных фраз, состоящий из экспрессии устной речи и жестокой логики. Но послушаем далее. Тон Лю Цзун-юаня взвешенный, почти нейтральный, словно он ленится говорить то, что говорил уже не раз.

Его метод возражать состоит в том, что следует согласиться, но расширить парадигму обвинения до безграничности.

Однако позволь добавить кое-что к твоему сужденью.

Темноту в вышине люди зовут Небом. Желтизну внизу — Землею. Хаос, находящийся между ними — Изначальным дыханием. Холодное и горячее называют Инь и Ян. При всей своей необъятности они ничем не отличаются от плода и ягоды, нарыва и чирья, дерева и травы.

В начальных фразах ответа сталкиваемся не со страдающей материей, взывающей к искуплению, а с вселенной, в которой все мертво. И с трезвым пониманием позитивиста: люди вынесли свои высокие абстракции из жалкого и ограниченного опыта. Начало интересное. Весь ответ будет ошарашивающе кратким.

Предположим, нашелся бы кто-либо, способный извести червей, которые гложут вещи. Смогут ли сами вещи проникнуться к нему благодарностью? Способны ли они возненавидеть того, кто дает червям множиться? Небо и Земля — огромные плод и ягода. Изначальное дыхание — гигантский нарыв и чирей. Инь и Ян — громадные трава и дерево. Могут ли они воздать за заслуги, карать за провинность?

Творящий доброе дело — самому себе приносит добро. Творящий зло — самому себе причиняет зло. Неразумно уповать на награду, страшиться возмездия. Еще более неразумно сетовать на несчастья, взывать к Небу в надежде, что оно сжалится и явит нам свое милосердие.

Поразительна красота инвертированных доводов, хотя от них веет более серьезной безнадежностью, а не бессильной яростью. Полная бесперспективность бытия и одиночество, затерянность в мире. Эхо прохладных к человеку речей Лао-цзы и бесстрастного «безразличия» буддизма слышится мне.

Напомню, высказываются гуманные поборники мудрости и справедливости, образцы! Каждый на свой лад. Один горячо желает искоренить зло, добиться чуда с помощью наказания виновников вездесущего безобразия. Другой же... Другой, похоже, спокойно отвечает, что чудес не бывает. Но в мире можно жить, потому, что он — временное прибежище. Во-первых, прошлого не воротишь. Можно, конечно, извести всех людей на планете под корень — и разве что-то изменится от массовой эвтаназии. Во-вторых, одушевленность вселенной фикция. Благодарить некому; некому нас и порицать. Мы живем в холодном пустом доме.

А люди? Быть может, они тоже — ягода и чирей, дерево и трава? Почему бы и нет.

 Так что же делать? Рецепт спокоен, строг и не внушает ни тени оптимизма.

Надо верить в собственную свою справедливость, пронести ее в сердце от рожденья до самой смерти. Как можно думать, что жизнь или гибель людей, их приобретения и утраты зависят от плода, от ягоды, нарыва и чирья, дерева и травы?!

 Каковы наши шансы

Так было сказано по адресу Неба.

Каковы шансы у нас на разгадку этого ребуса? Хань Юй и правда написал несколько трактатов об элементах бытия: «Начала Неба», «Начала человека»; он имел свои взгляды по всем вопросам, но мне кажется, что тут он выразился откровеннее всего — если письмо или монолог действительно исходили от него.

Ведь вполне вероятно и то, что Лю Цзун-юань скопировал его манеру и показал, как действует сознание, ища виноватых, и до чего может дойти догматик в стремлении исправить всё и вся.

Такая возможность означала бы, что губернатор и писатель в изгнании развлекался довольно своеобразно: у него не одно, а множество литературных лиц, и он умеет менять их по мере надобности. Китаеведы традиционно помещают «Рассуждение о Небе» в список трудов Лю Цзун-юаня, хотя долю Хань Юя в нем никто не взвешивал.

Отдельным вопросом стоит — сумеем ли мы разгадать смысл всего этого при предположении, что под Небом все же подразумевалась высшая власть.

Я не знаю, кому отдать предпочтение в примечательном споре. Что (фигурально выражаясь) лучше — огненный или ледяной ад? Оба лица, ведущие речи, более чем великолепны даже по отдельности. Но вместе — всего убойней. И только один контрольный вопрос.

Кто же из двух экзистенциалист?

Один говорит: вся наша так называемая «созидательная» деятельность есть ядовитое муравьиное копошение во чреве вселенной. Она прекрасна и первозданна, а мы — ее проклятие. Человек безнадежен: он вредитель, существо, в ни малой мере не нужное, и даже лишнее с точки зрения всего мироздания. Другой отвечает: нет никакого «мироздания», мы его придумали. Реальная вселенная пуста: она вне морали, ее существование вместе с нами совершенно бессмысленно. Мораль придумали мы, чтобы жить по своему закону, и никакого объективного морального принципа не существует. Поэтому все абсурдно кроме наших заблуждений на свой счет, которые нам было благоугодно назвать законом.

Интересно, кого бы предпочли вы, мои немногочисленные, но взыскательные читатели.