ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Такое происходило не раз. Историческая наука и искусство ее изложения неоднократно вооружались новыми подходами к той или иной эпохе, фигуре под действием открытий, социальных новаций или общественных процессов, властно заявивших о себе в современности.

Человечество вообще склонно видеть и узнавать в древности то, что интересно ему именно сегодня.

Что, например, покажут современные приборы, предназначенные для анализа имиджа власти, если захватить их с собой в машину времени? Вероятно, мы увидим почти современную картину.

Мир вступил в эпоху информационных войн, агрессивных рекламных кампаний, политических технологий, манипулирующих сконструированными имиджами и внедряющих их в массовое сознание. Самая популярная пословица в наше время – «Короля играет свита». Самый характерный фильм – «Хвост виляет собакой». Почему бы, вооружась тем, что знаем сегодня, не взглянуть под новым углом зрения на привычный и, казалось бы, отстоявшийся материал?

Предвижу известные трудности: задача демифологизации (которой поневоле не избежать), неизбежно войдет в противоречие с духом и языком того времени, породит ощущение терминологического анахронизма – якобы необоснованного применения современного исследовательского инструментария к не слишком ассоциирующимся с ним реалиям. Кого-то это царапнет, и автор заранее смиренно приносит извинения. Беда в объективном отсутствии аналогов понятий; в морально устаревших терминах излагать коллизии истории, связанные с построением и эксплуатацией имиджей, крайне затруднительно, если вообще возможно.

В имиджмейкерстве был темный, скрытый период молчания, когда фигуры такого рода не вычленялись из исторической ткани. Хотя несомненным фактом следует признать наличие предтеч имиджмейкеров при королевских дворах Европы и Востока. Находчивый визирь или советник, хитроумная супруга властителя, влиятельный министр, прозорливый маг и/или клирик вроде Мерлина при короле Артуре…

А иногда сам монарх с литературным или актерским даром, которому все позволено, но некому передоверить эту важнейшую функцию. Последний случай особенно интересен и неоднократно встречался в нашей истории. Княгиня Ольга, Владимир Святой, Владимир Мономах, Лжедмитрий I, Петр I, Екатерина II, Павел I, Ленин, Сталин, Горбачев…

Иван Грозный – один из характернейших примеров Сегодня его издают и даже хотят возвести ему памятник в г.Орле.

Как сообщают хроники, ночь с 24 на 25 августа выдалась плохая. Давящее ощущение усиливалось зловещей тишиной. Вдруг взвыл ветер и над Москвой раздался небывалый удар грома. Началась гроза с ураганом. Порывом ветра с колокольни сорвало большой колокол. Дурная примета. Молнии рассекали ночь. Забили в набат: в разных концах города начались пожары. Сами собой звонили колокола Спасского собора. То были страшные предвестия. Жители ожидали большой беды.

В ту ночь 1530 г. Елена Глинская родила Великому князю Василию III долгожданного сына.

Более 400 лет длится спор об этом человеке. «Литература об Иване Грозном представляет иногда удивительные курьезы, – писал Н. Михайловский. – Солидные историки, отличающиеся в других случаях чрезвычайной осмотрительностью, на этом пункте делают выводы, не только не сообразуясь с фактами, но даже прямо вопреки им; умные, богатые знанием и опытом люди вступают в противоречие с элементарными показаниями здравого смысла...»

По мнению одних, Иван Грозный просто маньяк-кровопийца, параноик, дорвавшийся до власти, по мнению других – умный жестокий централизатор государства на манер Людовика XI, по мнению третьих – «народный» царь, боровшийся с боярской земельной аристократией.

И все это до известной степени справедливо... Как это может быть, и чем в этом случае объяснить существование диаметрально противоположных версий вместо примирительного «общего знаменателя». Вопрос.

Грозный царь предстает перед взорами потомков не самим собой, а в виде определенной маски: персонажем исторической драмы. А имиджи Ивана IV многоразличны. Некогда они были размножены историографией, фольклором, художественной литературой – и стали достоянием масс. Позже на представления об Иване Грозном наложился гениальный, но имеющий свои особенности фильм Эйзенштейна и все заслонил собой. «Иван Васильевич» М.Булгакова (злая и острая пьеса, из которой в 70-е сделали расплывчатый фильм) воспринимается как подсветка картины. Большинство из нас таким и воспринимает Ивана IV: мы видим его через чужие очки.

Но под наслоениями должно лежать неуничтожимое ядро. Неоднократно предпринимались попытки откинуть баснословия и подойти к Грозному со стороны проверенных фактов. И каждый раз факты упирались, трещали и противоречили друг другу, отчего их, в конечном счете, приходилось втискивать в прокрустово ложе концепции. Видимо, исторический имидж Ивана Грозного похож на документ, испещренный надписями, сделанными поверх плохо выскобленных предыдущих. Отсюда и полярность оценок. Мнение об Иване IV до того часто оказывалось субъективным, что нелепо искать причину в политических предубеждениях пишущих. Как-никак, прошло четыре с лишним века! Похоже, образ Ивана куда-то «закашивает» самостоятельно, под действием каких-то сил. Работают устойчивые модели, заложенные еще в его царствование. Имеются сильные подозрения, что перед нами следы работы ухищренного имиджмейкера, не менее гибкого и хитрого, чем Конрад Грин из голливудского шедевра.

 ЧЕТЫРЕ СТАДИИ ИВАНА

Правление Грозного богато переменами его ролей с поворотами на 180°. Кратко канву его «исторической легенды», какой она предстает в массовом сознании, можно кодифицировать следующим образом.

Детство Ивана пришлось на период боярских распрь. Беспредел, коррупция, цинизм. Битва велась между кланами олигархов: Глинских, Шуйских, Бельских. Каждый клан успел погосударить короткое время. Став круглым сиротой в восемь лет, подросток хлебнул горя. Его не ставили ни во что и, как ему казалось, унижали. Дважды вспыхивали бунты черного народа, один из них возглавил кремлевский палач. Тогда Иван в одной рубашке бежал в сторону Воробьевых гор и забился в стог сена. С тех пор он отличался впечатлительностью и трусоватостью, приступы панического ужаса тревожили его по ночам.

Далее последовала стадия «доброго царя» – всеобщих надежд на новое правление. Характер Ивана был в то время якобы мягким, он демонстрировал добронравие. По крайней мере, таким его играла свита. Тогда же произошла его первая женитьба. Кульминацией стал ритуал венчания на царство, современным языком – коронация. Торжественный церковный спектакль в 1547 г. был для Руси новшеством. Равно как и небывалый титул царя. Однако фактически управляли страной члены «Избранной рады», узкий круг приближенных лиц, куда входили советники и царь... Как рассказывает Пискаревский летописец, «поп Сильвестр и Алексей Адашев правили Русской землей заедино». В тот период страна отдохнула от беспредела и выиграла Казанскую войну. «Избранная рада» сумела провести ряд реформ, сметенных позже опричниной…

Опричный режим не имел аналогов ни в отечественной, ни в мировой истории. Царь нашел способ избавиться от влияний. В 1564 г. самодержец нежданно-негаданно оставил Москву. В следующем году, остановившись в Александровской слободе, он заявил, что начинает править собственной вотчиной, существующей «опричь» (то есть кроме) остальной страны, Земщины... Террор унес многие тысячи жизней и переломил историю России. С остатками вольностей разоренных им Пскова и Новгорода было покончено. А подданные расстались со свободами и привилегиями. Попутно Иван вел полемику с князем Курбским, эмигрировавшим в Литву и проклявшим новые порядки. В те же годы видим Ивана в обличье чернеца – монаха, замаливающего грехи, предающегося слезам и покаянию, чтобы вновь перейти к зверствам. Он даже «уступает» на короткое время трон татарскому князьку Симеону Бекбулатовичу. Считается, что Иван устроил спектакль для «небесных зрителей» - у царя был плохой гороскоп на тот год (об этом ниже).

Пославший подальше опричнину государь юродствует, а для пополнения казны фактически спаивает страну, всей силой самодержавного авторитета учреждая «царевы кабаки» с государственной монополией на водку. Одновременно неудачно воюет с польским королем Стефаном Баторием. Лелеет мечты породниться с английской королевой Елизаветой, уехать в Англию, казнит и пытает очередных «изменников», а в перерывах ведет богословские диспуты с западными миссионерами, приехавшими в Москву.

Он несколько раз женится; неугодных жен отсылают в монастырь. Старший его сын пал от руки отца... А сам царь умер 18 марта 1584 года, в день, предсказанный астрологами, за партией в шахматы с Борисом Годуновым от приступа какой-то хронической болезни (биографы и он сам подозревали отравление).

Следует оговориться: даже в таком сухом пересказе нельзя освободиться от мифов, сопровождающих неоднозначную фигуру царя. Не исключено, что мы до сего дня перелицовываем и перекрашиваем те образы, какие венценосный владыка создал себе при жизни. Кто же был его имиджмейкером? ведь образ первого царя и идеологию царствования надо было при всех тогдашних условиях лепить, и лепить рельефно! Его «я», как и образ правления, претерпевало метаморфозы. Иван испытал сильное влияние ряда лиц. Но в любом случае в основе всех метаморфоз лежал имидж заранее сочиненный. И скорей всего — самим Иваном.

 ПОТОМОК РОДА ЮЛИЕВ

Иван стал первым русским царем; изменение далеко не формальное; так генсек Горбачев впервые назвался президентом. Титул «царь» только кажется исконным для Руси. В тот век он звучал очень непривычно для русского уха в сочетании с фигурой Великого князя.

Само слово «царь», восходящее то ли к имени Цезарь, превратившемуся в номинальное цесарь, то ли к древнеперсидскому корню zar- (исп. в словах "золото", "жар", "солнце"), было знакомо русским по славянской Библии. Так же именовали византийских императоров и восточных тиранов. Зачем понадобилось его использовать? По двум причинам: ради сакрального ореола и правовых выгод.

Российские православные мыслители верили, что Византия – второй Рим. Поэтому писали: «Москва – третий Рим, а четвертому не бывать», разумея преемственность христианской веры. Такова была концепция инока Филофея, высказанная в переписке, кажется, с Михаилом Мунехиным по прозвищу Мисюрь. Следует особо обратить внимание: именно Рим в тот век оказался притягательным символом для отечественного «креатива». Преемственность от Рима манила, тревожила, не давала покоя и стала целью тире материалом для хитроумных натяжек.

«Царь»… Казалось бы, что значит слово? Но для иностранных дворов, кичащихся родословными, берегущих права на наследственный абсолютизм, все обстояло очень серьезно. Власть монарха, принцепса бывает разной. В каждой стране имелась неповторимая специфика. В Польше короля избирало дворянство, Британия знает Плантагенетов, Тюдоров, Стюартов, Виндзоров, и ни один из них не был неограниченным монархом (Карл поплатился жизнью, покусившись на право устанавливать налоги). В Германии и Италии, распавшихся на отдельные территории, объединитель, если б такой нашелся, вынужден был изыскивать для себя пристойный титул, чтобы не сочли узурпатором. Вообще говоря, в полном смысле абсолютных монархий насчитывалось мало, главным образом, на Востоке.

Присвоение новой титулатуры должно было повлечь легитимацию новых прав русского двора в глазах остального мира и внутри страны. Ранее Россия знала князей, потомков Рюрика, правящих в своих уделах. А в стольном граде – Великого князя, старшего в роду. Власть его не была абсолютной. Коротко говоря, Великий князь не мог рассматривать князей как бесправных слуг, каких вправе казнить, лишать имущества, ссылать и постригать в монахи. А абсолютный властитель царь мог...

Дед Ивана Грозного Иван III, разрешал попугаю своей жены (в девичестве византийской принцессы Палеолог), именовать его царем. Есть данные: Ивану III нравились намеки греков, ищущих союза с Россией против ислама, на саму возможность именоваться лестным титулом царя. Но он понимал, что вызовет переполох среди династий Востока и Запада… Иван III и его сын Василий осмелились лишь присвоить себе титул «Государь всея Руси», что по тогдашним понятиям означало претензию на императорскую власть и права на потерянные Киев и Вильно. Василий III завел личную печать, включающую, как считалось, византийский императорский символ: двуглавого орла.

Как видим, Иван Васильевич действовал вполне в духе семьи. В его душе жила вера в то, что вся Русь является его «вотчиной». Но требовалась величайшая изворотливость ума, соединяющаяся с овладением религиозным, правовым и политическим аспектами: следовало подумать, под каким соусом это подать.

Международного скандала избежать не удалось. «Московский владыка может называть себя внутри страны как угодно, – гневно писали иностранные монархи, – но неслыханное дело менять официальную титулатуру в межгосударственных документах, и мы ее не признаем». Архивы свидетельствуют: на некоторое время Московское царство оказалось в дипломатической изоляции.

Надо было спасать положение, свидетельствовать перед Богом и людьми. Современным языком – обеспечивать информационную политику. То, как Иван справился с задачей, говорит о незаурядных способностях его имиджмейкера, кем бы он ни был.

Во-первых, предприняли шаги по узаконению акта со стороны духовенства: все православные патриархи должны были благословить нового кесаря. Но дело забуксовало. Оно тянулось с 1547 г. аж до 1561-й. Позже выяснилось: из 37 подписей, скрепляющих грамоту, 35 оказались фальшивыми.

Во-вторых, Иван Васильевич решил опереться на родословную, восходящую якобы к императорам древнего Рима. Цезарю Августу (Октавиану) приплели несуществующего брата по имени Прусс, от него-де, произошел Рюрик – прапредок Ивана. В действительности предки Грозного в преимущественной степени были потомками русских и «татар», а скандинав Рюрик никакого отношения к Октавиану Августу и Юлию Цезарю не имел.

В-третьих, атрибуты монархии. Ходила легенда о том, что Владимир Мономах приобрел императорские знаки и завещал своему шестому сыну Юрию хранить их, пока не отыщется достойный. Эту легенду в «Степенной книге» приводит митрополит Московский и всея Руси1 Макарий. В свете сказанного ниже есть вероятность, что он же и был ее автором. Легенду использовали. Короновался Иван, как известно, «шапкой Мономаха»2: а ту византийский император якобы подарил князю Владимиру. На самом деле «шапка Мономаха» не отличалась такой древностью и никогда не принадлежала князю Владимиру Мономаху: сию золотую тюбетейку подарили Ивану Калите послы хана Юзбека. Но замысел митрополита сработал: он обеспечил «преемственность» царского титула от Византии в глазах народа.

И последнее. Официально утвердили государственную печать с византийским орлом. Напомним: двуглавого орла российский двор присвоил давно, еще при Иване III.

Все остальное – осанка, одежда, тон и направленность речей – для актера такого уровня, каким оказался Иван, стало делом техники. Экзамен на царя юный имиджмейкер сдал.

 НАСТАВНИКИ

И все же трудно поверить, что Иван мог обойтись без вдохновителей: без людей, которые, по слову Курбского, «утверждали царя». Юноше, пусть и громадных способностей, не под силу продумать, а главное, провернуть такое в одиночку. В январе 1547 года ему исполнилось полных 16 лет. Подозрение падает на того же Макария, тонкого политика. А также на Адашева и попа Сильвестра, автора «Домостроя», учителя и наставника Ивана.

Макарий (1482 – 1563) начинал карьеру архимандритом монастыря в Можайске. Там его заметил Василий III, отец Грозного: бездетному государю требовалось развестись и жениться вновь. Большинство пастырей приравняли второй брак к блудодеянию; Макарий же, действуя по воле тогдашнего митрополита Даниила, блистательно оформил процедуру и получил сан архиепископа Новгородского. В том, что сегодня называется «пиаром», Макарий был докой. Крупный церковный писатель, он вписал свое имя в историю изданием «Четий-Миней», впервые включивших жития множества отечественных святых, чем «прославил русскую землю во Христе». Данная акция хрестоматийный пример правильно задуманной и успешно проведенной долгосрочной PR-процедуры. Не столько богослов, сколько политик и церковный организатор, Макарий занял Московскую кафедру в возрасте 60 лет. И тут же применил свой талант дипломатии.

Детство Ивана были омрачено расправами и казнями, совершающимися, как-никак, от имени высшей власти. Это создавало плохой имидж; Глинские, ненавидимые народом, справедливо опасались последствий. Макарий взялся поправить дело. Быть может, именно ему принадлежит идея короновать юношу царским венцом. По крайней мере, заботой Макария царь-молодожен получил ореол доброго царя.

Забегая вперед, спросим: не потому ли переход к жестокой опричнине всегда казался потомкам внезапным, немотивированным? Ибо следы мифа о мягком Иване, какие находим в тогдашнем официозе, аукнулись в сочиненных много позже поверхностных исторических романах и в кино. Хотя доподлинно известно, что еще подростком Иван в гневе выносил смертные приговоры. Не будем вводить себя в заблуждение: реальный Иван всегда был жесток. В детском возрасте любимой его ребяческой забавой было сбрасывать из окон собак и наслаждаться их агонией.

Новгородец Сильвестр (? – до 1577) уступал Макарию в гибкости и эрудиции. Зато был хорошим оратором, обладал удивительным даром внушения. Будучи человеком Макария, он быстро сделал карьеру, став духовником Ивана. Пугая отрока видениями Страшного Суда, Сильвестр привил своему ученику фанатичную веру. Он возбуждал в нем совесть и страх божий. Но результат оказался по-русски оригинальным: Иван усвоил, что только он один отвечает пред Богом за всю страну.

В период влияния «Избранной рады» Сильвестр и любимец царя Алексей Адашев, ведавший тогда Челобитенным приказом, много сделали, чтобы создать впечатление демократизации правления (в действительности они выступали за светский вариант абсолютизма и на этом пути, несколько лет контролируя царя, совершили немало). К числу выигрышных публичных мероприятий можно отнести созыв Боярской Думы в 1549 году. Дело в том, что внешне Дума и Земский Собор носили явный антикняжеский характер. Царь пытался опереться на народ, чтобы сломить олигархов. Вот только один пример. Назначению популярного в низах Адашева предшествовала красивая речь на Красной площади, которую царь держал к народу на площади в 1550 году:

«Я остался после смерти моего отца четырех лет. Родственники не заботились обо мне. Сильные бояре только знали злоупотреблять властью. Они правили самовластно благодаря моей молодости. Они правили самовластно моим именем. Лихоимцы и хищники, и судьи неправедные, какой дадите вы теперь ответ за те слезы и кровь, которые пролились благодаря вашим деяниям!» И царь, кланяясь, просил народ «простить былые вражды и тягости».

Что ни говори, сильно. Можно предположить, то была одна из самых успешных демагогических акций царствования. Тогда же народу впервые было предложено через Адашева подавать царю челобитные на сильных бояр невзирая на лица.

 «САЛТАН», ОПРИЧНИК, МНИХ?

С соратниками по «Избранной раде» Грозный позже разделался. Избавившись от советников, способный ученик далее справлялся сам. Говорят, на него повлиял некий темный инок (по версии С. Соловьева, то был Вассиан Топорков, монах Иосифо-Волоколамского монастыря), давший ему в 1542 г. рекомендацию в духе Макиавелли: никогда не выбирать советчиков умнее себя. Но, возможно, и это миф.

Опричнине предшествовало два знаковых события. Первое: покинул Россию замечательный военачальник князь Курбский. Он бежал от репрессий, опасаясь за свою жизнь. Под его командованием Москва смирила Казань; победой дорожили, возвели в ее честь храм изумительной архитектуры на Красной площади. Побег наделал шума. Встречается мнение, что он-то и явился психологической причиной террора. Сомнительно. Но задуматься стоит: царь волновался, князь Андрей был слишком осведомлен о делах Кремля. Многое из внутренней кухни могло выйти на поверхность, что серьезно подорвало бы имидж царства в глазах просвещенного мира. Позже своим сочинением «История о Великом князе Московском», Курбский в самом деле сильно дискредитирует русского царя, тянувшегося к короне Речи Посполитой. Пока же, на счастье Ивана, князь предпочел изливать недовольство в откровенных письмах к нему самому.

Эта переписка столь взрывоопасна, что при Сталине ее до 1951 г. издавать избегали. Иосиф Виссарионович в целом Грозного одобрял, только сетовал, что мало тот казнил бояр. В турнире сильных полемистов – Курбского и Грозного – шло оформление взгляда на новый режим. Борьба велась в том числе и за имидж. Каждый норовил пришлепнуть удачным штампом другого, приклеить знаковый ярлычок. Никто не избег преувеличений. Обе стороны апеллировали к символическим фигурам: Курбский сравнил себя с Цицероном жертвой кровавой гражданской смуты. Иван Васильевич в оправдание репрессий сослался, ни мало ни много, на библейского Моисея, развязавшего безжалостный террор против соплеменников, отступивших от монотеизма. Курбский создал поразительное прозвище «кромешник», играя на выражении «кромешная тьма». Имиджмейкер Грозный потерпел чувствительное поражение на поле образотворчества. Зато в юридической области победил. Оба верили в Бога, оба были землевладельцы и крепостники; князь Курбский не знал, что противопоставить доводу царя: вся Россия – моя вотчина, мне и отвечать перед Богом за содеянное...

Конец переписки интригующе интересен. Первую свою эпистолу кн. Курбский послал царю из «града Волмера» (Волмора). А Иван в последнем своем письме специально отметил: «Писано в нашей отчине Лифлянские земли во граде Волморе». Вот так: знай наших, сила оружия тоже довод!

Второе, значительно более тихое событие оказалось важней. Еще в период правления «Избранной рады» от лица некого Ивана Пересветова (отдельные историки отрицают его реальность), приезжего книжника и воинника, главе государства будто бы поднесли доклады об устройстве Оттоманской империи: «Сказание о Магмете-салтане» и «Большую челобитную». А там, оказывается, правление такое. Султан, царствуя, ни с кем не советуется, подданные считаются военными либо служивыми людьми, ежели кто вздумает бунтовать, даже и знатный, разговор короткий: голову с плеч или на кол. Много места уделено описанию организации войска. Для Пересветова военная диктатура – идеал.

Любопытно, что отдельные черты царства султана, как оно описано у Пересветова, подозрительно смахивают на тогдашнее устройство московского царства, готовящегося к войне с Казанью. Не забыта и «верная дума» малого состава, в которой не без основания видят «Избранную раду». Как пишет историк Альшиц, из сочинений Пересветова легко вычитываются и реформы Адашева, и издание Судебника 1550 года, и ограничение кормлений и местничества. Выводится из них и опричный террор против боярства, усиление властной вертикали, уничтожение гражданского общества.

Загадка Пересветова до сих пор не раскрыта. Одни предполагают авторство Адашева, другие считают Пересветова коллективным псевдонимом, в писаниях которого местами чувствуется рука попа Сильвестра. Востоковеды отмечали хорошее знание Пересветовым ислама и восточных обычаев. В связи с этим следует вспомнить, что Алексей Адашев посещал Турцию в 1538-39 годах в составе посольства, которое возглавлял его отец.

Одно странно: каким образом православный автор не побоялся представить мнительному русскому самодержцу образцом мусульманское государство? Виданное ли дело – брать пример с поганых, не так давно разгромивших колыбель православия, Константинополь, «второй Рим»? Почему автор не убоялся обвинений в ереси или предательстве, отчего его нимало не тревожит аналогия «турецкий султан = русский царь»? Остается предположить, что государь был полностью в курсе содержания писаний Пересветова. А так могло быть, если и он входил в круг авторов, укрывшихся за псевдонимом Иван Пересветов или был прямым заказчиком указанных сочинений.

Не однажды высказывалось и предположение, что Иван Грозный и есть Иван Персветов. Иван IV любил и умел писать от чужого лица: хорошо известны его официальные послания от имени боярина М. Воротынского, боярина И. Бельского… В случае, если имя «Пересветов» имеет чисто головное происхождение, оно может восходить к легендарному иноку Пересвету, открывшему в единоборстве Куликовскую битву. «Книжник и воинник» подходящая характеристика для монаха, ученика С. Радонежского. взявшегося за меч.

Так или иначе, ясно: подобные штудии – лишнее доказательство, что коренным поворотам в политике Ивана предшествовал выбор «модели». Не вытекающее из экономики превращение Руси в несвободную страну и царство внутреннего террора случилось не без влияния писаний. Впрочем, «пресильный полк сатанинский» из опричников существовал и до провозглашения опричнины... Но кто из великих мира не имел верных ему частей?

Вкус царя к имиджмейкерству выдают два обстоятельства: формулировка и обоснование опричнины и форменная одежда опричников. Сначала о термине. Как известно, информационные кампании не начинают, не заготовив предварительно «ключевого слова». Опричниной якобы называлась прежде вдовья часть, неотчуждаемая доля княжеского наследства. Таким образом, Иван официально отказался быть царем всея Руси, формально превратившись «всего лишь» в частного владельца и полновластного хозяина нескольких уделов. Кажется, тут он рисковал, едва ли не совершил ошибку, дав врагам формальную лазейку объявить трон пустующим. Но что могла разобщенная Земщина, подвергающаяся преследованиям и террору венчанного помазанника!

Теперь о форме опричного полка. Задуманная как демонстративная акция, форма опричников пугала современников до паралича: песья голова у стремени должна была выгрызать крамолу, метла у седла – выметать измену. Черные мрачные одеяния напоминали монашеские. Интересно, что и быт в новой ставке походил на пародию монастырского устава. Многозначительная деталь: некогда Сильвестр в «Домострое» внушал – женскому полу доверять нельзя. Расставшись с первой женой, которую любил, Иван превратился в садиста-блудодея. Что творилось в Александровской слободе, доподлинно не знает никто. Появлялись новые друзья, новые любимцы вроде красавца Басманова, занявшего в сердце Ивана место сосланного Адашева. Сильвестр не выдержал и осудил Ивана за «содомский грех» – то есть гомосексуализм. Бывшего воспитателя изгнали, он предпочел ссылку на Соловки.

 ЮРОДИВЫЙ И АБСОЛЮТНЫЙ

Кровь народа и бояр отныне льется рекой. Расправляясь с противниками, Иван употреблял ту же тактику, что при начале опричнины. Нагнетал напряжение по типовому сценарию, обращался к народу. Везде измена, он окружен предателями. Вчерашние верные гибли на плахе, на колу, виселице. Царь сажал на трон бояр, корчил из себя шута, а потом убивал их... Жалуясь, просился к английской королеве Елизавете на жительство; та пожала плечами, но пообещала убежище. Впрочем, здесь Иван скорей маскировал свои матримониальные планы, не встретившие сочувствия.

Террор внутри страны продолжался. Царь, продолжая политику своих предков, в очередной раз опустошил Новгород и Псков, устроив резню мирного населения, поразившую даже его видавших виды подданных. Опричнину, судя по всему, никто не отменил, но прежнее «ключевое слово» запретили упоминать под страхом смерти. Объявили, что перед законом все равны. Царь рассудил, что простому люду уравниловка понравится, и стилизовал себя под заступника простых людей, активно приближая к себе незнатных.

Имидж защитника православия удачно поддержала еще одна демонстративная акция: Иван Васильевич, сильный начетчик, пожелал устроить в Кремле диспут о христианской вере и выступил его участником. Историки свидетельствуют, что он полемизировал с лютеранином Я. Рокитою и спорил с иезуитом А. Поссевино. Как и следовало ожидать, царь наголову разбил противников.

Последняя же пиаровская акция царя как замысел грандиозна и достойна фокуса с родословной. Он задумал, ни больше ни меньше, переписать всю русскую историю (!). Если бы замысел увенчался успехом, мы учили бы в школе наглую ложь. Владыка велел свести к нему все летописи страны и собирался, написав свой вариант, сжечь их. Кто владеет прошлым, владеет и настоящим, а кто владеет настоящим, владеет будущим – в точности по Оруэллу! Посмертный имидж волновал царя. Но никто так не подпортил имидж России, как сам царь своими эксцентричными выходками и немотивированными казнями. Преувеличенные картины их остались в записках иностранцев.

Смерть остановила осуществление замыслов великого писателя; к счастью, в дальних монастырях оставались еще нетронутые летописи.

Писателем я назвал Ивана Васильевича без всякой иронии — это совершенно выдающееся явление словесности: его послания поражают меткостью языка, оригинальностью смешения тонов и стилей, обширной, хотя и односторонней, начитанностью. Писатель он большой, но больной, более всего похожий на Достоевского (я без шуток вижу у них много общего) — такая же болезненность, раздражительность, такая же юродивость, мгновенные переходы от елейности к свирепости, такая же фантастичность парадоксов и сила художественного внушения.

Тут надо вспомнить мысль Б.Парамонова, упорно отстаиваемую им: все тоталитаризмы в истории осуществлены и задуманы художниками. В данном случае верно. В общем виде — надо бы еще проверить...

Хронически больной царь впал в мизантропию, однако мозговая машина имиджмейкерства продолжала прокручиваться на холостых оборотах, гранича с паранойей. Былые разыскания в области собственной родословной неожиданно аукнулись в предсмертных теориях Грозного. Теперь, убежденно говоря, что «все русские – воры», Иван Васильевич возводил свое происхождение к… «баварским боярам» (сообщение Вейта Ценге, процитированное Карамзиным3). В самом деле, в последние годы он любил вспоминать о своих «предках немцах» и даже будто бы хотел передать все свое наследие Габсбургам, о чем сообщает Костомаров. Возможно, мысль его шла таким путем: отбросив Юлиев с Римом как невероятное, следует все-таки помнить скандинавские (следовательно, немецкие) корни Рюрика…

И уж совсем поразительное свидетельство гениальной прямоты решений царя в плоскости манипулирования общественным мнением дает коллизия с временной «передачей» царского трона касимовскому князьку, татарину Симеону Бекбулатовичу. Согласно одной версии, годичная пересменка понадобилась для того, чтобы выдать себя за бесправного изгнанника в собственном отечестве в глазах Елизаветы Английской. Согласно другой – хитроумный Иван Васильевич, получив от колдунов пророчество о грядущей смерти царя, приуроченное к 1575 году, совлек с себя царский венец и бармы и возложил их на другого человека: ведь кара небесная, по пророчеству, должна была постигнуть «царя»!.. Когда опасный год миновал, нужда в подмене отпала, все вернулось на круги своя. Однако практичные англичане Горсей и Флетчер подозревали финансовую аферу: царю выгодно было совлечь с себя титул, дабы не отвечать перед разграбленными монастырями (на имущество которых он наложил руку) за финансовый крах и банкротство государства.

В поздние же годы царь пожелал показать себя ревнителем православия и теологом. Остались предания о том, как онн вызывал на «диспут» представителей разных направлений и во всех, конечно, брал верх. В основе лежат какие-то малозначительные факты вроде встречи с представителем «чешских братьев» Рокитой, но, по мнению других авторов, рассказы о его «диспутах» являются ничем иным, как мифом. Возможно, и к этому мифу царь приложил руку самолично.

Юродивость Грозного царя следует упомянуть особо. Скорей всего, она была наполовину напускная: многие отмечают, что царь вмиг перевоплощался, отбрасывая притворство, и на месте придурковатого старика вырастал циничный и расчетливый государственный деятель. Однако царь так хорошо умел входить в роль, что вызвал у ряда биографов искреннее подозрение относительно душевной болезни, выражающейся в раздвоении личности и мании преследования (мнительность и подозрительность Ивана, верящего, что его отравляют, дополнила картину).

Трудно ставить диагнозы задним числом. Зато совершенно бесспорно: роль и маска юродивого возникли отнюдь не на ровном месте. Хорошо известно суеверное почитание русскими юродивых. Ведь образ юродивого, отмеченного Богом безумца, ассоциируется в нашей культуре с нищетой и особой святостью. Нищету в те годы следовало особо подчеркивать ведь она условие непреодолимости государственного дефолта. Убежав в Александровскую слободу, Иван заявлял оттуда, что у него ничего нет... А святости в глазах народа сильно не хватало Ивану Васильевичу. Блудодей, многоженец, убийца, он непритворно мучился от осознания, что первый русский царь недостоин Царствия небесного. И, талантливый демагог, работал... над улучшением имиджа в глазах неба! А попутно и всей России.

 ПОДВОДЯ ПАРАДОКСАЛЬНЫЙ ИТОГ

Прежде всего, возникает вопрос: таким ли новшеством было тогда конструирование имиджа власти? Отчасти да: никогда прежде Русь не видела подобного размаха мифотворчества, подчиненного политической конкретике и ролей, сыгранных безупречно, с полным вхождением в образ, по Станиславскому. Тут эпоха Грозного сравнима только со Смутным временем.

Но у кого Иван мог учиться? Прецеденты имидж-конструирования и перелицовки исторических свидетельств имелись. «Повесть о смерти Василия III», созданная в правление его вдовы Елены Глинской (матери Ивана Васильевича), подвергалась переделке несколько раз в зависимости от того, какой боярский клан брал верх.

Начитанность и вкус к литературе Ивана IV известны; учение пошло впрок. В «Казанской истории» изложен только один вариант причин войны, осады и победы, а именно вариант Московского царства и лично царя. В «Степенной книге», над которой книжники трудились под его наблюдением, тенденциозный ответ получили данные летописей (совпадающие с мнением автора «Слова о полку Игореве»), касающиеся бездействия князя Всеволода Суздальского, предка династии Мономаховичей.

Напомню, как раз к ней принадлежал Иван IV. Суть новых переделок – в выпячивании роли Всеволода; ему приписали никогда не бывшую победоносную экспедицию на половцев накануне похода Игоря. Одновременно «Степенная книга» всячески принизила роль Святослава Киевского, прославляемого «Словом…».

Здесь стоит обратить внимание на удивителное совпадение: Святослав именуется автором «Слова…» не как-нибудь, а именно «грозным». Как известно, сей эпитет стойко приклеился к нашему герою. Привычно произнося имя Иван в сочетании с «ключевым словом» Грозный, мы забываем, что были некогда времена, когда он его не носил. И – тем самым спустя 400 лет продолжаем по инерции поддерживать задуманную кем-то имидж-кампанию при жизни Ивана Васильевича.

Именно так! ибо не народ, устрашенный его делами, прозвал его так. И не историки, писавшие о нем. Словосочетание «грозный царь» рождено задолго ДО опричнины. И, судя по всему, ДО похода на Казань. Иными словами, образ предшествовал деяниям, а не наоборот, как обычно думают.

По какому случаю и кем впервые был применен ключевой эпитет? Сказать наверняка никогда не удастся. Но самое раннее его письменное применение по отношению к Ивану IV – упомянутые писания Пересветова: «Ино так пишут о тебе, благоверном царе: ты – государь грозный и мудрый…» («Большая челобитная»).

Сила слова в сочетании с манипуляцией сознанием и политическими маневрами порождает крайне убедительные, стойкие имиджи.

Что впервые полностью осознали в России в эпоху Грозного. И применили с невиданным размахом. «Никогда еще литература не играла такой огромной роли в формировании действительности, как в XVI веке», – справедливо заметил Д. С. Лихачев.

Хотелось бы оценить конечный итог беспрецедентной деятельности Ивана IV на ниве собственного имиджа. Увенчались ли успехом усилия царственного имиджмейкера? Мы можем дать ответ, базируясь лишь на частичных свидетельствах, ибо не имеем прямого инструмента измерения общественного мнения XVI века. Примем во внимание фольклор, летописи, произведения прославленных исторических писателей. О кинофильмах и исследованиях новейшего времени речь уже шла. Сопоставление исторических данных с суммарным шлейфом образов царствования в коллективной памяти, как она отражена в народном творчестве, в фольклоре – дает парадоксальные результаты.

Если Иван Грозный ставил целью соорудить себе памятник нерукотворный, то, хотим или нет, надо признать: несмотря на грубые политические просчеты правления, цели он добился. Никто так не воспевал царя, как российская глубинка. Исторические песни зафиксировали удивительный гиперболический образ. Он великий военачальник, он жестокий, но справедливый судия, наказывающий бояр-кровопийц и предателя-сына, он патриот всего русского, православного. Реальный же Иван – страдающий англоманией и русофобией неудачливый воитель, проигравший все войны, какие вел после Казани (а воевал он постоянно), ипохондрик, подверженный припадкам буйного гнева садист, самодур и трус – не отразился в фольклоре. В так называемых «исторических песнях» он чрезвычайно похож на могучего былинного богатыря:

 Царь Иван Васильевич

Копил силушку ровно тридцать лет,

Накопил силы сорок тысячей,

Накопил силушку, сам в поход пошел.

(«Иван Грозный под Серпуховом»)

 Портрет, рисуемый большинством песен, разительно отличается от оригинала. Он искажает, нейтрализует и почти зачеркивает даже тот скудный фактический пласт, какой был безусловно доступен современникам царственного имиджмейкера.

 Как я грозен царь чем похвастаю:

Вывел я измену изо Пскова,

Вывел я измену из каменной Москвы,

Казанское царство мимоходом взял,

Царя Симеона под мир склонил,

Снял я с царя порфиру царскую,

Привез порфиру в каменну Москву,

Крестил я порфиру в каменной Москве,

Сию порфиру на себя наложил,

После этого стал Грозный царь.

(«Гнев Ивана Грозного на сына» (3-й вариант)

 Напрашивается вопрос: откуда взялись и как складывались такие произведения, манипулирующие «фактами» поперек линии правдоподобия? Ученым удалось выяснить, что образ молодого царя-воителя зародился на Казанской войне. Причем сложился исключительно в узком кружке песенников-пушкарей. Сложился – и пошел гулять по стране, автоматически мультиплицируясь и используя эпические клише.

Царь награждал пушкарей и любил их. Как видим, они отвечали ему взаимностью. Кружок песенников – не креативная группа. Можно уверенно утверждать, что не здесь закладывались основы имиджа одного из самых парадоксальных самодержцев в истории. Имидж и «ключевое слово» рождались в Кремле и на церковной кафедре. Но песенники-пушкари были рупором и выполнили часть задачи PR-агентства. Еще одна удача царя, особое внимание уделявшего именно артиллерийским войскам.

 ПРИМЕЧАНИЯ

 1 Титул патриарха появился на Руси в 1589 г. при Годунове, до этого высшим саном считалось звание митрополита Московского.

2 Здесь уместно вспомнить историю прозвища Мономах. Византийский император Константин IX по прозвищу Мономах («единоборец») выдал дочь за князя Всеволода Ярославича, от их брака родился в 1053 г. сын Владимир, прозванный позже Мономахом. В дальнейшем переход византийского прозвища на русского князя как минимум «хорошо смотрелся» на фоне созревании концепции преемственности Русью исторической роли Византии.

3 Карамзин, т. IX, примечание 166.