Все записи
01:10  /  2.08.16

1178просмотров

Л.Кэрролл и кувыркающийся Шекспир

+T -
Поделиться:

Сказать, что Шекспир принадлежал к числу любимых авторов Л.Кэрролла — ничего не сказать. И разве нет у них чего-то общего? Что именно общее мы ищем, сказать нелегко, оно как бы носится в воздухе. Аура эксцетричности и загадочности? Несомненно. Умение пользоваться шуткой и вкус к фантазмам? Пожалуй. Почти полная закрытость личности? Стремление к деперсонализации при развитом эго? Это бросается в глаза. Несоответствие внутренней жизни и внешней биографии? Ну, разумеется.

Помимо всего прочего обоих — двух самый часто цитируемых авторов английского языка — объединяет приверженность к созданию неологизмов. У обоих богатейший словарь. Есть и разница: С.-Л. Доджсон (он же Льюис Кэрролл в литературе) оказался неспособным драматургом, - причем настолько, что мало кто вообще знает, что он пробовал себя в драматическом жанре.

Кэрролл читал Шекспира с детства, читал и перечитывал внимательно. Его театральные впечатления от постановок шекспировских пьес Эдмундом Кином (Кин играл в них главные роли) — одни из самых глубоких и эмоциональных в его дневниках. Сохранились в них и упоминания о замечательных актрисах, исполняющих женские роли в пьесах Шекспира, а в знаменитую Эллен Терри он влюбился (тогда восьмилетняя, она уже играла на сцене — в «Зимней сказке», а будущему автору «Алисы» было 24).

Я не могу проследить все связи и аллюзии двух сказок Кэрролла с шекспировскими темами, останавливаюсь только на одном, зато красноречивом и забавном примере.

Стихотворение “You are old, Father William...” Льюиса Кэрролла входит в состав «Алисы в стране чудес» (1865). Сообразить, когда оно написано, сложно. Есть основания полагать, что оно не входило в первоначальную устную версию, рассказанную Алисе Лидделл 4 июля 1862 г., а было добавлено в окончательный текст первого издания при подготовке к печати.

“You are old, Father William,” the young man said,
“And your hair has become very white;
And yet you incessantly stand on your head –
Do you think, at your age, it is right?”
“In my youth,” Father William replied to his son,
“I feared it might injure the brain;
But, now that I’m perfectly sure I have none,
Why, I do it again and again.”
“You are old,” said the youth, “as I mentioned before,
And have grown most uncommonly fat;
Yet you turned a back-somersault in at the door –
Pray, what is the reason of that?”
“In my youth,” said the sage, as he shook his grey locks,
“I kept all my limbs very supple
By the use of this ointment – one shilling the box –
Allow me to sell you a couple?”
“You are old,” said the youth, “and your jaws are too weak
For anything tougher than suet;
Yet you finished the goose, with the bones and the beak –
Pray, how did you manage to do it?”
“In my youth,” said his father, “I took to the law,
And argued each case with my wife;
And the muscular strength, which it gave to my jaw,
Has lasted the rest of my life.”
“You are old,” said the youth, “one would hardly suppose
That your eye was as steady as ever;
Yet you balanced an eel on the end of your nose –
What made you so awfully clever?”
“I have answered three questions, and that is enough,”
Said his father; “don’t give yourself airs!
Do you think I can listen all day to such stuff?
Be off, or I’ll kick you downstairs!”

Считается, - и это можно легко доказать, - что данное стихотворение, как почти все стихи в обеих «Алисах», является пародией. В частностина дидактическое стихотворение поэта-лауреата Роберта Саути (1774-1843) под названием The Old Man's Comforts and How He Gained Them (1799). Вот оно:

 "You are old, father William," the young man cried,

"The few locks which are left you are grey;

You are hale, father William, a hearty old man;

Now tell me the reason, I pray."

 "In the days of my youth," father William replied,

"I remember'd that youth would fly fast,

And abus'd not my health and my vigour at first,

That I never might need them at last."

 "You are old, father William," the young man cried,

"And pleasures with youth pass away.

And yet you lament not the days that are gone;

Now tell me the reason, I pray."

 "In the days of my youth," father William replied,

"I remember'd that youth could not last;

I thought of the future, whatever I did,

That I never might grieve for the past."

 "You are old, father William," the young man cried,

"And life must be hast'ning away;

You are cheerful and love to converse upon death;

Now tell me the reason, I pray."

"I am cheerful, young man," father William replied,

"Let the cause thy attention engage;

In the days of my youth I remember'd my God!

And He hath not forgotten my age."

Радости Старика и Как Он Их Приобрёл

Ты уж стар, папа Вильям, — воскликнул юнец, —

Волос сед твой и редок, взгляни,

Но и в старости здрав ты и крепок, отец;

Отчего так? Прошу, объясни».

«С юных дней я, — сказал папа Вильям в ответ, —

Помнил: быстры мгновенья весны,

И не тратил напрасно здоровья и сил,

Словно больше они не нужны».

«Ты уж стар, папа Вильям, — воскликнул юнец, —

Где все радости? В прошлом они.

Только ты не грустишь об ушедших годах;

Отчего так? Прошу, объясни».

«С юных дней я, — сказал папа Вильям в ответ, —

Помнил: юность не вечна моя,

И, поскольку о будущем думал всегда,

Не жалею о прожитом я».

«Ты уж стар, папа Вильям, — воскликнул юнец, —

И к закату идут твои дни,

Но ты весел, и смерть не пугает тебя;

Отчего так? Прошу, объясни».

«Сын, я весел, — ответил старик, — и хочу,

Чтоб усвоил ты твёрдо вполне:

С юных дней я о Господе не забывал,

И Господь не забыл обо мне».

(Пер. Д.Орловской)

Кажется, стихотворение Саути, начинавшего как отчаянный революционный романтик в одной упряжке с Колриджем и Вордсвортом, в одно время с Муром, Байроном, Шелли, затем съехавшего на охранительные позиции, печаталось в антологиях и детских хрестоматиях. Перевести название можно и иначе: «Успокоение в старости и как этого добиться».

При нежелании вглядываться — нравоучительную балладу Саути можно понимать как достаточно плоское изложение набора прописных истин, однако для человека, хорошо знающего английскую литературу, едва ли не очевидно, что она имела и иную цель, по крайней мере для автора: его метасюжет обыгрывал поздние годы Вильяма/Уильяма Шекспира.

Романтики насаждали культ Шекспира, с них началось, собственно, серьезное его изучение и издание не искаженных классицистами оригинальных текстов его пьес, нещадно сокращаемых и переделываемых предыдущими поколениями из соображений «хорошего вкуса». Они ввели в оборот новую трактовку: Шекспир был «бардом», то есть иррационально вдохновленным певцом, вместилищем надчеловеческого гения. Такими в ту эпоху, после «Песен Оссиана» и моды на все северное, кельтское, представлялись барды Средневековья. Отсюда и именование Шекспира — «Бард c Эйвона» и даже просто «Бард» (вошедшее в традицию).

К самым загадочным и до сих пор недостаточно проясненным коллизиям темной биографии Шекспира относится ее последний период, когда он пребывал в «покое на старости лет» (возраст был отнюдь не преклонным по нашим понятиям) и ничего не писал — ни строчки. По отрывочным свидетельствам его современников и соседей, он сохранял бодрость, остроумие и силу духа, но трудно сказать, насколько эти воспоминания, рисующие сына олдермена, отошедшего от греховного театрального ремесла, как полностью компенсированную личность, являются репрезентативными. Сегодня нам известно, что Шекспир удачными финансовыми комбинациями нажил солидное состояние, давая деньги в рост и вкладывая средства в недвижимость. Он был успешным пайщиком своего театра «Глобус», дела которого пошли в последнее царствование неважно.

Можно резюмировать: от позднего Шекспира не осталось ничего кроме сомнительных подписей на имущественных документах. Его внутренний мир этих лет полнейшая загадка.

Естественно, все перечисленные обстоятельства давали повод к различным остроумным спекуляциям, в числе которых едва ли не главная — сомнение в его авторстве и даже реальном существовании.

Р.Саути — чрезвычайно эрудированный литератор, прекрасно ориентировавшийся в эпохе Шекспира — не прошел мимо темы, но интерпретировал ее по-своему. По его версии, энигматическая проблема решалась просто, Шекспир пришел от сомнений к Богу: на старости лет драматург стал образцовым христианином, покончил с греховным ремеслом (церковь всех стран театр едва терпела), замолил грехи молодости. Он-де был настолько мудр, что заранее предвидел: придет время слабости, немощей и подведения итогов, когда надо будет приготовиться к смерти, развязаться с земными делами и встретить свою судьбу с чистой совестью, с Богом в душе. В чем-то Саути проявил тут редкую чуткость: новизна понимания фигуры романтического автора, покончившего с литературой так, как кончают со своими демонами, безусловно говорит в его пользу.

Увы, исполнение не оказалось на уровне замысла. Правда, надо оговориться, что русский перевод Д.Орловской хуже подлинника и не передает его почти религиозно окрашенной лексики (бытовое «объясни» вместо «I pray»- я молю). Искусственность и некоторую слащавость построения Саути подчеркивает не только ситуация воображаемого «интервью», в ходе которого «отец наш Шекспир» (если это он) уравновешенно отвечает на слегка бестактные вопросы «сына». Ухудшает ситуацию еще и то обстоятельство, что сына-то как раз у него в те годы не было: ко времени наступившего для Шекспира «покоя души» единственный сын драматурга Гамнет был давно мертв (умер11-ти лет в 1596 г.).

Если имеется в виду, что беседу начинает как раз 11-летний мальчик, то даже принимая во внимание, что хронология творчества Шекспира хромает, все рассыпается — до периода молчания и «умудрения» было в том году ой как далеко. Можно, наконец, предположить, что юнец из стихотворения — не сын, тогда зачем Уильям в тексте назван «отцом», разве речь идет о церковном сане, которого Шекспир не имел?

Последние соображения заставляют читателя попроще отказаться от сопоставления Уильяма с Шекспиром и понимать дело так, что речь идет либо о отце и сыне, либо о духовном сыне некоего «отца Уильяма» (например, англиканского пастора).

Но тогда стихотворение полностью лишалось своего второго плана и глубины. Думаю, именно по этой причине оно попало в круг детского чтения.

 Я исхожу из гипотезы, - и стремлюсь продемонстрировать, насколько глубже окажется текст Кэрролла, если шире раздвинется контекст, - что пародия Кэрролла, отталкиваясь несомненно от Р.Саути, определенно затрагивает и Шекспира. Причем Шекспира эта вещь не пародирует — стихотворение об «отце Уильяме», как и елейный стишок Саути, Барду льстит и сочувствует. Но насколько иначе, чем высмеиваемый Саути.

Думается, Кэрролл, зоркий на литературные детальки и дотошный читатель (математика сказалась), не мог не отметить для себя как вызов эту «попытку с негодными средствами», какую без успеха осуществил Саути. Как не мог и пройти мимо возможности гротескно представить, что бы отвечал настоящий Шекспир, каким он его видел, на рискованные вопросы и, как следствие, создать то, что знаток творчества Кэрролла М.Гарднер называет «классическим образцом поэзии нонсенса».

Слово «нонсенс» (nonsense) состоит из двух частей, первый формант отрицание, второй говорит о смысле (sense). Получается, «Отец Уильям» (в русских переводах сплошь «Папа Вильям») - произведение бессмысленное, продукт чистого зубоскальства и бессодержательного жонглирования словом, ритмом и иными поэтическими и юмористическими элементами? Не думаю. Хотя бы только потому, что стихотворение признано пародией, с тезисом Гарднера нельзя полностью согласиться. Пародия не может быть нонсенсом в чистом виде, ибо она нагружена смыслом, пусть бурлескным или трудно уловимым.

Существует множество переводов «Отца Уильяма», отдельные по-настоящему смешны, другие смеха достойны. Хотя баллада Саути в некоторых из них ощущается уже слабо, но бойкий слог Л.Кэрролла всюду лезет в глаза. Нет возможности разбирать все подробно, скажу только, что среди них встречаются и блестящие. Многие выложены здесь:

www.facebook.com/notes/sergey-valitsky/прелести-переводов-папа-вильям-из-алисы-в-стране-чудес-в-9-ти-переводах/1455534778004294/

Однако при всех мелких отклонениях от подлинника, неизбежных вследствие природы перевода, о которых и говорить не стоит, как о ряби на воде, во всех переводах по большей части передается буквальный смысл шуток, а не переносный. В ракурсе общих правил перевода и в применении к серьезным авторам это, вообще говоря, верный принцип: иначе трудно сохранить лексику, а читатель любит точность. И все же... Если воспользоваться сравнением, на фотоснимке у нас просторная верхняя одежда, под которой особенности фигуры модели практически не чувствуются. В пародии это опасно. Глубинная бомба, заложенная в стихотворении, не срабатывает так, как она должна.

 Стихотворение состоит из реплик, в каждой нечетной строфе к «отцу Уильяму» (нет сомнений, термин «отец» толкуется тут предельно широко, в духе выражения романтиков «Отец наш Шекспир») обращается юнец. В каждой четной строфе подается реплика «отца Уильяма».

В 1-й строфе молодой человек обращает внимание на то, что его собеседник скоро станет седой стариной, но при его солидном возрасте продолжает беспрестанно стоять на голове. Как уже говорилось, в эпоху романтизма Шекспира вновь подняли на щит. Несмотря на почтенный возраст его творений, он стал как нельзя более актуален. Классицисты в свое время упрекали его, - по-своему справедливо, - в нагромождении нелепостей, в нелогичности, в ненужном шутовстве на ровном месте и в отсутствии здравого смысла и вкуса: он, так сказать, стоял на голове, ставя с ног на голову все правила драматургии чуть не в каждой пьесе. Время оправдало его, и даже споривший с ним университетский корифей литературы Бен Джонсон позже признал уникальность его дара.

Ответ маститого старца во 2-й строфе очень характерен: в юности он еще дорожил мозгами и опасался, но когда понял, что «у него ничего (своего), собственно, и нет» - стал проделывать такое раз за разом. Шекспир брал сюжеты где попало, обрабатывал или переделывал их, иногда в спешке, сохраняя все ошибки источника и не особенно заботясь о связности, тем более об авторском праве, на которое в его эпоху смотрели сквозь пальцы. Его сюжеты по большей части заимствованы: из хроник Холиншеда, римских историков, из переведенного на латынь Плутарха, из итальянских, испанских, английских новелл и романов и даже из чужих театральных пьес. Об этом можно подробнее прочесть здесь:

(http://www.e-reading.club/chapter.php/69984/87/Anikst_-_Shekspir.html)

Шекспир не особенно заботился о правилах построения, о единстве действия и характеров, гораздо больше его заботили эффекты непосредственного воздействия и психологические извивы. Если надо было выбрать между эффектным поворотом, яркой фразой — и связностью «архитектуры» пьесы, здравым смыслом и экономией средств, он выбирал первое.

В 3-й строфе молодость задает вопрос: обросши жирком и сильно располнев (намек на респектабельность Шекспира в поздние годы или на тексты его пьес, которые сильно «прибавили в весе» - то ли за счет включения в них всего авторского текста, то ли за счет пространных комментариев) несмотря на прибавку в «весе» каждый раз, появляясь в дверях, ты проделываешь удивительный кульбит; признайся, как тебе это удается? Иными словами: несмотря на то, что Шекспир стал классикой и оброс учеными комментариями, он не стал скучным и потрясает до сих пор — в чем секрет? Если же имеется в виду Саути, строчкам можно придать иной смысл, издевательский: к концу жизни, став автором дутым и пустым, написал ты много, да вот у самой двери (вероятно — у двери гроба в данном случае — В.И.) отчебучил «славную» штуку, поразив всех бездарностью...

Как видим, текст Кэрролла, если принять предположение о мысленной адресации его и к Шекспиру также, становится палимпсестом, где одними и теми же словами сказано разное — в зависимости от того, какой концепт держит в уме читатель. Такой уровень мастерства можно признать очень высоким. Справедливости ради надо отметить, схожие приемы встречаются в мировой поэзии чаще, чем мы думаем. Такое нередко видишь в дальневосточной поэзии: японской, корейской, вьетнамской, китайской. Один пример я подробно разбирал здесь на Снобе — https://snob.ru/profile/29947/blog/108229.

Ответ 4-й строфы: я сохранил эластичность конечностей и всех членов потому, что прибегал к разным снадобьям (надо все время подмазывать действие — В.И.)— это дешевая штука, вот не хочешь ли попробовать и сам — шиллинг банка, продать тебе пару? Однако если в данной строфе пародируется Р.Саути, то она намекает на «гибкость» уже в негативном ключе — это, что называется, «гибкость спины»... Впрочем, ее был не лишен и Шекспир, который как драматург всегда беззастенчиво шел за политической конъюнктурой. Подразумеваемое содержание строфы: «отец наш Шекспир» был популярен больше у простонародья, не гнушался дешевкой, он черпал из народной культуры, и нет причин, отчего бы и нынешним авторам не воспользоваться его рецептом. Бард щедро предлагает свой метод, ничего не скрывая. Тут, однако, шпилька: папаша Шекспир не дарит свои зелья, кустарное варево из дешевых эффектов и народной демонологии (вроде ведьм из «Макбета»), а предлагает «сынку» купить их у него за деньги. Шекспир при его скаредности и страсти к накопительству ничего не делал при жизни даром. Впрочем, у Кэрролла также, как замечают его биографы, «было отличное коммерческое чутье» (см. John Pudney. Lewis Carroll and his world. “Thames and Hudson”, London 1976, Пер. - М., «Радуга», 1982. С. 102; http://www.belousenko.com/books/litera/Pudney_Carroll.htm)

5-я строфа задает вопрос с подковыркой, используя игру слов. При таком возрасте все зубы должны были выпасть (то есть все острые намеки Шекспира на актуальные события его времени должны были забыться и не работать). Так как же происходит, что «гуси» (goose в английском означает не только гуся, но и глупца, дурака, лоха) все-таки «прикончены» полностью — с головой и костями? В русском языке есть конструкция «дразнить гусей», где слово «гусь» выполняет примерно ту же работу в переносном значении. Иначе говоря, смысл вопроса: почему ты «проглатываешь», приканчиваешь и умных, и глупцов несмотря на их сопротивление: т. е. на косточки и клюв (готовый больно ущипнуть)? Образная система Кэрролла в данной строфе напоминает аллегорическую манеру поздних елизаветинцев, например Д.Донна.

Ответ 6-й строфы: в ранние годы я кое-что изучал — право, латынь (считается, юный Шекспир учился в Школе короля Эдуарда VIи был знаком с этими предметами), к тому же цапался с женой, устраивая тяжбы и скандалы (супружеская жизнь Шекспира не заладилась)... так что с речевым аппаратом у меня все в порядке — хватка есть, даже без «зубов» можно обойтись.

В 7-строфе речь идет про живого угря, которого-де, «отец наш Шекспир» умел поддерживать и приподнимать кончиком носа. Данная строфа самая рискованная, так как говорит об особенностях личной жизни Шекспира: ко времени Л.Кэрролла утвердилось не громогласное, но влиятельное мнение о его бисексуальности, обсуждать эту сторону жизни великого драматурга открыто не было принято, но с тем большей настойчивостью циркулировали слухи. Л.Кэрролл прибегает к уловке под названием «положить на самое видное место, чтобы никто не нашел». В английской прозе начиная с эксцентрично построенного и полного скрытого юмора «Тристрама Шенди» Л.Стерна утвердилась всем известная фольклорная замена в духе пояснений М.Бахтина в работе о карнавальной культуре: нос тире половой мужской орган. Разумеется, если речь идет о Р.Саути, скрытый смысл предлагает посмеяться над желанием поэта-лауреата угодить и угадать: поймать ветер, который дует в высших сферах так же трудно, как держать угря на кончике носа! Но в целом, как сказал бы доктор Фрейд, содержание имеет сексуальный смысл, намекая на игру пенисов.

Понятное дело, подобные инсинуации, которые он «слышит каждый день» (так в тексте), приводят «отца Уильяма» в дикое возмущение, в 8-й строфе он впервые становится неприкрыто груб, намекает на пинок в зад и угрожает спустить собеседника с лестницы, если тот не уймется. Конец.

 В переводе, выполненном с целью чуть рельефнее обозначить подтекст, мне хотелось добиться того, чтобы скрытый план, - как ему, может быть, не совсем полагалось в глухо законспирированном англоязычном оригинале, - просвечивал сквозь прозрачный внешний план выражения. Задача обусловила выбор лексики и приемов.

Раз отец наш Уильям был спрошен юнцом:

- Сед как лунь, став белей рафинада,

так стоять на ушах и ходить колесом...

В твои годы тебе это надо?

- Поначалу дрожал растерять мастерство,

оторвутся завязки сюжета.

Но как понял — что нет ничего своего,

беспрестанно проделывал это.

Ты разбух как гроссбух, но отнюдь не затих.

Как добился такого, скажи ты:

чуть явленье твое — так живей молодых,

словно юноша, крутишь кульбиты?

- Ты используй народные средства, сынок:

зелье хлеще спиртного напитка.

Как натрешься таким от макушки до ног...

Сам попробуй! — продам (тебе скидка).

Старикан, ты беззуб... - говорю без прикрас,

тем задачу полней обозначу.

Как, гусей не дразня, ты кончал с ними враз

прямо с костью и клювом в придачу?

- В твоем возрасте право с латынью жевал,

ежедневно ругался с супругой,

хватку, прикус и челюсть в себе развивал,

и она оставалась упругой.

- А скажи: это трудно, вообще говоря? -

продолжал непоседа нахально, -

говорят, ты поддерживал носом угря,

чтобы встал и стоял вертикально.

- Три ответа — и баста. И хватит болтать!

Эту дрянь слышу я ежедневно...

А не хочешь пинка и ступеньки считать? -

славный старец ответствовал гневно.

Тут почти нечего добавить. При всем явно чувствующемся восхищении фигурой Шекспира, надо отдавать себе отчет: Кэрролл в своей трактовке Шекспира, пожалуй, отходит от концепции Барда как «северного гения», изрядно обветшавшей со времен романтизма. Вместо заезженной романтической традицией статуарной фигуры — очень живой человек со всеми его слабостями и одновременно с достойной зависти витальностью титана позднего Возрождения.

В чем-то Кэрролл возвращается к трезвым взглядам на Шекспира классицистов, но без их узости.

Проследим его концепцию по пунктам. Вместо иррационального надчеловеческого вдохновения — инструментальная обработка материала. Вместо «контакта с Богом» - фольклор, игровой демонизм, скепсис, мефистофелевское знание человеческих пороков, презрение к роду людскому и процессу жизни вообще. Вместо парящего в небесах поэта — хваткий делец. Вместо одинокого, оторванного от жизни существа, которому только крыльев не хватает — не брезгающий ничем ремесленник-мастеровой.

Позже именно этот последний взгляд на Шекспира, - также и среди тех, кто считает, что его не существовало, - утвердится надолго. Достаточно только прочесть те стихи Б.Пастернака (отдавшего Шекспиру несколько лет жизни), где упоминается великий англичанин («Шекспир», «Брюсову»).

________

(с) Иваницкий В.Г., 2016

 

Комментировать Всего 8 комментариев

Спасибо большое, Владимир,очень интересно! Забрала к себе в библиотеку, чтобы потом посмаковать!

Почему-то в библиотеку забрать не удалось. Ставлю Татьяну Хрылову в копию.

Зря побеспокоила Татьяную Всё в порядке. Видимо, у библиотеки есть лимит, почистила чуть-чуть, и всё встало на место.

"Зачем?" - с этим вопросом, уважаемый Владимир,  Вы прихватили меня  нынешним ранним утром. За окном  птаха поёт, заливается. Зачем?:) Не стал  лезть со своей версией ответа, хотя пару дней назад  с трудом дочитал  авторшу, которой Вы задали этот жестокий вопрос. Правда, не помню её имя. Но торчал  у меня в башке именно этот вопрос - зачем? Раздражение своё читательское я  как-то уговорил тогда, а Вы вот опять. Через Кабакова. Вообще-то вопрос профессоров литературного института, литературных и режиссёрских  курсов наших вполне себе снобистский. Зачем  чирикает  любимец наших дам Быков? Зачем, наконец, написал мой любимец А.Смирнов  про "Отчаяние"?  Читать Смирнова тяжело теперь. Но я попрежнему люблю его импровизации с поэтическими текстами  Пушкина... Зачем он пишет и убирает тексты свои?  Наверное, он знает. Но зачем пишет? Куда-то хочет  прорваться в своём творчестве. И я его понимаю. А мы, читатели, жертвы, если читаем... Вот   увидел уже убегающий Ваш текст из колонки  про  кувыркающегося Шекспира. Прочитал. Подивился, что уходит без всяких комментариев. И читателей всего 700. И в который раз  поразился читательским вкусам  снобчан. А за Вас порадовался.  Ну, не возникает  вопроса - Зачем. Блистательность текста в его соразмерности. Оставляете  после чтения вопросы, над которыми хочется думать. Спасибо. А даму пишущую пожалеем:)

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин, Майя Кононенко

Уважаемый Эдуард, спасибо за теплые слова...

Дама, наделенная достойным удивления стилистическим мастерством - Майя Кононенко (прочел 2 ее текста здесь) готовый писатель, если бы еще и компас в руки.

Алексей Смирнов пишет и пишет, да все лучше и лучше (недавно прислал мне необыкновенно хорошую прозу). Оба случая очень достойные, я за них на самом деле радуюсь, ибо талант в сочетании с чувствительностью - это серьезная жизненная проблема, если не беда, и с ней приходится справляться отдельно, на что уходит масса сил. А ведь еще надо просто жить.

И то, что люди справляются, да еще продуктивно - очень хорошо... Если бы не умение и желание что-то создавать наперекор реке, несущей всех нас по течению по большей части не в вольный океан, а почему-то в клоаку... что бы мы увидели.

Я, конечно, идиот, что задаю все эти вопросы и без того умным людям. Просто когда видишь творящую силу, хочется, чтобы она создавала соверщенные кристаллы. Вертеть которые в пальцах - такой душевный отдых, такое спасение. И создать такой кристалл - хоть один в жизни - счастье и удача.

Еще раз Вас благодарю за внимательное чтение.

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич, Майя Кононенко

Решительно протестую, что не надо задавать вопрос ЗАЧЕМ, Владимир. Как мне кажется,  это дисциплинирует и взывает к ответственности автора... если он себя спрашивает. И читателю тоже не отвертеться от  этого вопроса. Спрашивать ЗАЧЕМ, держать  "чувствительность" в узде, укорачивать себя - великое искусство художника.  А вот графоман может обойтись без этих мелочей  и волнений. Очень рад, что Вам понравилась проза  Алексея Смирнова. Пару лет назад я просил сообщить мне, когда он издаст книгу. Прозу его Вы читали в рукописи? Если издана,  пойду к нему на поклон.Нет, буду ждать. Он упорный. В его  постах есть  прозрения и ценные для меня мысли.  Ну, и, наконец,  с изумлением, уважаемый Владимир, увидел, что Вы добрались до поста моего, где я писал, что собираюсь ... вешаться:)) Я с пониманием теперь  отношусь ко всем, кто готов протянуть мне шарфик...

Шарфик тут ни при чем, я скорее бежал с ножницами, ))) чтобы успеть спасти биографа кн. Лобанова и просто замечательно интересного человека.

Очень трогательный  поворот и  завершение этого нашего диалога:))

Эту реплику поддерживают: Надежда Рогожина