Попытка реконструкции авторского варианта стихотворения «СНЫ»

                                Как удивительно хороши эти «фосфорные рифмы» с «последним чуть  зримым сияньем России» на них! (Г.Адамович о стихах Набокова. Из книги «Одиночество и свобода»)

 Не полностью конкретные соображения

Несколько лет c недоумением гляжу на стихотворение В.Набокова «Сны», и с болью ощущаю: что-то не так.

Очень сильно не так. Форменная трагедия с ним случилась, текстуальная катастрофа.

 СНЫ

Странствуя, ночуя у чужих,

я гляжу на спутников моих,

я ловлю их говор тусклый.

Роковых я требую примет:

кто увидит родину, кто нет,

кто уснет в земле нерусской.

 

Если б знать. Ведь странникам даны

только сны о родине, а сны

ничего не переменят.

Что таить - случается и мне

видеть сны счастливые: во сне

я со станции в именье

 

еду, не могу сидеть, стою

в тарантасе тряском, узнаю

все толчки весенних рытвин,

еду, с непокрытой головой,

белый, что платок твой, и с душой,

слишком полной для молитвы.

 

Господи, я требую примет:

кто увидит родину, кто нет,

кто уснет в земле нерусской.

Если б знать. За годом валит год,

даже тем, кто верует и ждет,

даже мне бывает грустно.

 

Только сон утешит иногда.

Не на области и города,

не на волости и села,

вся Россия делится на сны,

что несметным странникам даны

на чужбине, ночью долгой.

1926

Если не считать финала, о котором ниже, стихотворение правда же неплохое? - а получилось бы отменное, если б не микроскопическая неловкость: искусственный переброс фразы из 2-й строфы в 3-ю на неудобном слове «именье», после которого надо было ставить смелую точку. Смелости тогда на эллипсис не хватило.

И, понятное дело, если не учитывать того зияющего колченогого ужаса, на который взираешь, как на ампутацию. У Набокова такого не бывает.

Я, собственно, только о форме. Не буду подробно разбирать содержание, не такое прозрачное, как может показаться. В стихотворении два главных мотива с трудными отношениями между собой: первый — требование знамения о месте смерти, второй — «деление» России во сне. Если не объединять мотивы, непонятно, отчего следовало заговаривать о расположении России в снах эмигрантов. «Унесли родину на подошвах»? Но это понятно и без того: людям вообще прошлое снится чаще будущего, последнее называется «вещие сны» и достойно особого внимания. Объединение же мотивов стихотворения с необходимостью означает, что если эмигранту приснился такой сон о России, он туда обязательно вернется, чтобы умереть на Родине. Чего с автором, - несмотря на многочисленные сны о любимых его краях, - как мы знаем, ни разу не случилось.

Так в чем дело — о чем речь? Конечно, о последней строке последней строфы. До нее все шло в целом гладко. Система рифмовки, AABCCB строго соблюдалась, метрическая основа всех строф была одинаковой, и ритм распределялся по соответствующим стихам (строкам) почти единообразно. Хорей. Ритм — чередование пятистопника в 1-й, 2-й, 4-й, 5-й строках и четырехстопника в 3-й и 6-й строках. Вариативность «выпадения» ударений из механической сетки хорея такова, что возникает иллюзия то дактиля, то анапеста в начале 5-стопных строк и сочетания их с ямбами во второй половине их.

Чему удивляться: писал Владимир Набоков того периода (еще пока Сирин), как и всегда по большей части, стихи «классические», - разумею здесь упорядоченную силлабо-тоническую систему, от которой он отклонялся считаные разы. Стих конвенциональный, без безвкусных протуберанцев и сюрпризов: выученик И.Бунина и подражатель В.Ходасевича модернистских заскоков в стихотворной форме не любил.

Сирин-Набоков — поэт строгий, но неровный: есть шедевры, есть вещи проходные, но и в самых неудачных он старается быть точным. Блюсти форму. Форма тогда значила по меньшей мере столько же, сколько содержание и остатки дворянской чести. А тут такое...

В те годы форма стиха имела свой дресс-код. Она — элементарная опрятность и хорошее воспитание эмигрантского поэта тех лет. И хотя Набоков, по мнению наиболее зорких аналитиков, несколько выпадал из общей эмигрантской «ноты», быть корректным с ритмикой и рифмой он по мере сил стремился. Было модно тогда критиковать друг друга не за содержание, а за сбои в «пэоне третьем» или выпавшую цезуру... Быть корректным с ритмикой и рифмой означало в те годы претензию на достоинство даже если брюки сквозили против света, а пиджак надевался на голое тело. Так что четкость формы — нормальная визитная карточка поэта-эмигранта в те постсимволистские годы. Взболтанность же, расхристанность формы или жесткий кубистический конструктивизм, напротив, означали архиреволюционность или анархичность. И нет ничего удивительного, что цвела она в 20-е гг. по сю сторону советской границы, а в эмиграции футуризм как-то не прижился.

Итак, если приказано стиху быть точным с самого начала, все должно существовать гармонично. Третья и шестая строка должны рифмоваться. И вот, пожалуйста. «Сёла — долгой».

И это в конце, в финальном аккорде. Беда.

Даже самые неточные рифмы данного стихотворения «тусклый — русской — грустно» или, скажем, «рытвин — молитвы» выгодно предстают на этом кошмарном фоне четкими и пригнанными. Такое ощущение, что слово «долгой» залетело сюда с другой страницы по недоразумению.

Как обычно читают это место? Первый вариант — с пожиманием плеч. Хм. Ну, бывает... хотя Набоков все-таки... непонятно. Проверяют в другом издании и натыкаются на тот же стих: «На чужбине, ночью долгой». Перелистывают, читают следующее стихотворение, и эпизод забывается.

Второй вариант — с «гениальной» догадкой: сломал, сломал, - сознательно! Ах, молодец. Чтобы подчеркнуть боль драмы.

Однако ни одного более примера у Набокова такого искусственного «слома» в стихе, - то есть сознательно заготовленного эстетического сбоя, - вы не найдете.

Никаких следов капитана Лебядкина (то есть, Достоевского, конечно), Косьмы Пруткова (см. особенно речь полковника из «Церемониала погребения тела в Бозе усопшего поручика и кавалера Фаддея Кузмича П.») или стилистики обэриутов, если взять поближе к 1926 году... Ничего такого у Набокова нет.

Так постепенно я все больше отдалялся от обеих версий. В глухоту Набокова к рифме я не верю, в эстетизирование неожиданного грубого ляпсуса в рифмовке тоже. Так я вовлекся в очень странную задачу: в поиск варианта, который мог бы стать набоковским.

Что это значит? Я подозревал опечатку или ошибку при наборе.

Странность задачи нисколько не смущала меня — во что только мы не играем наедине с собой и с книгой. Затем бесполезное занятие заинтересовало всерьез, и вот к каким основаниям и результатамя пришел.

Во-первых, следовало выяснить, где конкретно стихотворение впервые появилось в такой инвалидной последней строфой. Так и знал — в эмигрантской кадетской (позже кадетско-эсеровской) газете «Руль». Случилось это 8 августа 1926 г. Что такое эмигрантская русская газета, большинство современных читателей не знает, и слава Богу. Эмигрантская газета в 26-м году в нищем Берлине — это чаще всего клуб и говорильня, стечение разного народа и вечные споры в табачном дыму. Несколько сотрудников в редакции все же ухитряются работать среди шума и звонков. Шеф обычно не появляется вовсе либо присутствует нерегулярно, в лучшем случае не раньше двух дня забегает на часок. Имеется ответственный секретарь, который, когда трезв, всегда на месте: в подтяжках и нарукавниках, но когда запьет, забрасывает дела, и газету лихорадит. И два-три закрепленных за газетой наборщика в немецкой издательской типографии по контракту. В «Руле» так и было.

Ответственный секретарь отвозит материалы, набранные на машинке или в исключительных случаях написанные от руки, и сдает в печать за сутки, но чаще за несколько часов до выхода номера: можно пропустить важную новость последних часов. Никто не хочет, чтобы твоя газета оказалась единственной, не отреагировавшей на сенсацию. Поэтому резервируется место для материалов, поступающих в последний час. Если ничего не случилось, пустые места «затыкаются». Чем? Чем-нибудь. Годится все, стихи годятся тоже.

За вечер и часть ночи материал набирают, сдают метранпажу, русскому или немцу — и спать. Метранпаж расписывается, гранки проверять уже некогда, газета начинает печататься, к утру тираж готов. Корректоры, если они есть, могут вычитывать наиболее важные материалы заранее, например, передовицу или материал, написанный лично отцом-основателем.

Кто были отцы-основатели? В Полном собрании стихотворений Набокова в примечаниях сообщается: "Руль", Берлин (1920-1931) — ежедневная газета, основанная В. Д. Набоковым, А. И. Каминкой и И. В. Гессеном. «Руль» был домашней газетой Набоковых. У кормила «Руля», - простите невольный каламбур, - стоял отец писателя. Стоял до самой своей трагической гибели(в 1922 г.), и при нем дела шли хорошо. Множество стихотворений сына увидели свет в печатном органе, основанном отцом. «Руль» был организован лучше других... Тираж достигал в хорошие годы 20 тыс., но к середине 20-х дела пошли хуже: смерть Набокова-отца, регулярные нападения на редакцию и сотрудников, финансовые трудности, провал белой интервенции... Все пошатнулось. Началось бегство видных русских деятелей из Берлина в Париж. В 1931 г. газета перестала существовать.

Во-вторых, молодому Набокову печатать стихи нередко приходилось, что называется, с колес. Сыну В.Д.Набокова прощалось в газете «Руль» многое, но так делал не он один. В те пестрые и голодные германские годы В.В.Набоков был страшно занят — помимо писательства занимался зарабатыванием денег, от случая к случаю рецензировал, писал заметочки в газетах, давал уроки тенниса, снимался в кино в массовках, играл на любительской сцене и писал для нее. Вероятно, здесь поучаствовал случай — спешка, неразборчиво написанный черновик, который мог быть рукописным или машинописным, содержащим следы авторской правки.

Разумеется, если вдруг случается неясность, наборщик может что-то прояснить по телефону — если у автора есть телефон, если он подходит к нему, если он оказывается дома в эту ночь, и если у него есть под рукой еще один экземпляр или он помнит текст наизусть. От наборщика требуется понимать всю систему отметок любого автора, стрелок и переносов, а также знать, что... впрочем, его и без того жаль.

 Конкретные вариации

Что напрашивалось бы в последней строке? Или, быть может, что-то случилось с 3-й строкой последней строфы?

Неприемлемых вариантов может быть очень много, приемлемых считаное число. Рассмотрим оба предположения о замене.

I возможность. Что-то не так в 3-ей строке последней строфы.

Принимая это предположение, следует искать приемлемый вариант, рифмующийся с последней строкой, как она представлена в печатных изданиях.

Рифма на слово «долгой». Что-то вроде:

1) Над Невою или Волгой. Или, скажем:

2) Над Невою, Камой, Волгой. Набор рек может быть любым, но Волга обязательна. Например: Над Невой, Днепром и Волгой. Или: Над Окой, Невой и Волгой.

В сущности,все они — один-единственный вариант с небольшими отклонениями.При этой поправке мы кое-что теряем. Выпадает псевдо-параллелизм: Не на области и города, // Не на волости и села... Кусочек будет выглядеть так:

Не на области и города

над Невою, Камой, Волгой, -

вся Россия делится на сны... И далее по тексту.

Сам по себе предложенный вариант не так плох, даже кажется интересным, но общая универсальная формулировка заменилась, к сожалению, конкретикой. Кроме того, бесчисленные города Российской Империи, расположенные на других реках апример Москва) или вовсе не вблизи рек, оказываются в некотором роде вне игры, а эмигранты и беженцы из них — «обделенными вниманием» поэта.

Гораздо важнее, впрочем, тот факт, что чисто синтаксически (да и географически) города могут располагаться над реками, а области — нет. Так сказать нельзя.

Есть еще одно слишком тонкое соображение; я боюсь придавать ему значение, ибо где тонко, там и рвется. Волга связана с многочисленными бунтами бесчинствами черни») в истории России, тут и С.Разин, и Е.Пугачев (поднятые большевиками на щит в качестве предтеч «народной революции») и В.Чапаев, да и не только они. Кроме того, из одного и того же Симбирска, города на Волге происходили А.Керенский и В.Ленин (в Казани последний кончал университет). Никаких теплых чувств к волжским местам, в отличие от Василия Розанова, жителя того же Симбирска или (по контрасту!) будетлянина Велимира Хлебникова, происходившего из-под Астрахани, у Набокова не имелось.

Поэтому скорей всего «Волга» отпадает.

 II возможность. Что-то не так в 6-й строке последней строфы.

Ищем осмысленные варианты, рифмующиеся со словом «сёла». Тогда последняя строка стихотворения, которую хочется исправить, будет выглядеть так:

1) На чужбине ночью долгой, невеселой.

Самый очевидный вариант, он не вызывает никаких вкусовых напряжений. Возможно, так и было набрано, но по недосмотру последнее слово из набора выпало (тогда набирали из кассы).

Однако строка смотрится слишком длинной. Может быть, подойдет более короткий вариант:

2) На чужбине, ночью невеселой. С запятой или без. Единственный минус варианта — он вписывается, но еле ощутимо ломает ритмическую схему, появляется лишняя стопа. Вместо 4-стопного хорея получается строка:

|- - _ - | _ -| - - _ -|

Тогда к этому были несколько более внимательны, чем нужно, и куда внимательнее, чем сейчас.

3) На чужбине невеселой. Точный 4-стопник, если не учитывать понятных ритмических выпадений из сетки ударений, о чем сказано выше.

Смысловое наполнение строки в данном варианте не полностью четко: да, разумеется, чужбина дело невеселое, но «невеселая ночь» была бы гораздо лучше «невеселой чужбины», так как анализируется все-таки состояние сна.

Центральным соображением, однако, выступала бы тут не та определенно чувствующаяся тавтологичность «невеселой чужбины» (само по себе не запрещенное словосочетание), сколько потеря «ночи».

Отчего так? Есть один личный мотив. Набоков был (и остался на всю жизнь) поклонником таланта В.Ходасевича, которого вывел в «Даре» под именем Кончеева. Литераторов связывало взаимное уважение и нечто похожее на приязнь. В прозе Набокова немало реминисценций из поэзии Ходасевича.

(см. http://magazines.russ.ru/zvezda/2009/4/ro14.html)

В тот 1926 г. в парижском издательстве «Возрождение» готовился выйти сборник стихов недавно уехавшего из Берлина Ходасевича, включавший новый цикл «Европейская ночь». В выходных данных книги стоит 1927 г. но круг эмигрантов-поэтов был знаком со многими входящими в мрачную «Европейскую ночь» вещами, написанными, разумеется, и о Берлине, и в Берлине.

Эта вот невеселая «ночь», она же «Ночь», по-моему, и имеется в виду попутно. Этакий намек на оммаж мастеру от младшего коллеги.

Тема тяжелых снов проходит через весь символизм, идя от Ф.Сологуба (именно так, «Тяжелые сны», назывался его ранний роман) к В.Ходасевичу с его стихотворением 1920 г. «Так бывает почему-то...», две строфы которого смело можно приписать Набокову:

Так бывает почему-то:

Ночью, чуть забрезжат сны –

Сердце словно вдруг откуда-то

Упадает с вышины.

. . .

Только ощущеньем кручи

Ты еще трепещешь вся –

Легкая моя, падучая,

Милая душа моя!

 

А вот сны из «Европейской ночи» (помечены 1923 г.):

Встаю расслабленный с постели.

Не с Богом бился я в ночи, –

Но тайно сквозь меня летели

Колючих радио лучи.

И мнится: где-то в теле живы,

Бегут по жилам до сих пор

Москвы бунтарские призывы

И бирж всесветный разговор...

 . . .

Что касается Набокова, у него в поэзии тема снов, снов о России и снов-наваждений приобретает большое место.

4) Ночью долгой, невеселой. Точный 4-стопник. С той же оговоркой, что и прежде.

Два последних варианта метрически строги, схему не ломают, но выбрать из них нелегко. И все время кажется, что по сравнению с первым предложенным вариантом в концовке чего-то не хватает. Все же вариант со словом «ночь» предпочтительнее.

Рискну предположить, что и перед автором стояла та же проблема. Набоков эти простые варианты пятой строфы имел, но к моменту сдачи листка курьеру или ответственному секретарю «Руля» - еще не выбрал или выбрал, но не зачеркнул. В таком виде, то есть с двумя вариантами, надписанными один над другим (или рядом, или как-то иначе), стихотворение «Сны» попадает в типографию «Руля», а там наборщики разбираются самостоятельно, но без участия стихотворного чутья. Возможно, автору позвонили по телефону и попросили разъяснить, и он, к примеру, сказал: «Печатать то, что под цифрой два», и в результате спешного разговора и недопонимания получилось так, как получилось.

Далее неизбежно должно было произойти вот что. Поскольку опечатки в эмигрантских газетах случались сплошь и рядом, Набоков мог про себя это отметить, но сказать: при подготовке книги я все выправлю. И — не дошли руки. Выпало из памяти? Может быть, книгу собирали и делали без него. Беспорядок с ранними текстами был кошмаром Набокова. В одном из интервью он говорил, что да, он имеет мечту, и мечта его жизни — исправить все ошибки своих первопубликаций, особенно в стихах.

Так с «Руля» и перепечатывали. И перепечатываем до сих пор. Из одного издания в другое путешествует искалеченное стихотворение Набокова, которое (не будь enjambement'а на злосчастном во многих смыслах «именьи»), могло бы встать в ряд его если не шедевров, то удач, но не встало из-за искалеченной концовки. Многолетнее безразличие к сему вопиющему нонсенсу удивляет. Или уже нет?

P.S.

Все написанное выше носит исключительно гипотетический характер. Гипотезы, варианты и собственный вкус - дело, конечно, хорошее, но один ум хорошо, а два лучше. Автор просит не безразличных к поэзии снобчан предложить свою версию, если придет в голову нечто приемлемое. Только не пишите, пожалуйста, что "и так хорошо", ладно?