Materia prima

Если бы еще несколько месяцев назад мне сказали, что... Ну, разумеется — не поверил бы, рассмеялся: нет, зачем же еще — и к чему мне такая головная боль.

Заняться данной темой меня вынудил предыдущий материал под названием «Парадокс перевода», вызвавший оживленное обсуждение.

В эссе упоминались замечательные переводы на русский язык хрестоматийного произведения П.Целана «Фуга смерти» в качестве примера того, как трудно и подчас невозможно выбрать один перевод, и до какой степени умножение их расширяет и углубляет понимание контекстов, принципов и методов, которыми оперирует автор.

Наличие нескольких удачных переводов «расширяет зрение над словом» (выражение Есенина) — дает почти прикоснуться к «прозрачному» оригиналу, существующему в запредельности понимания как матрица абстрактных операторов языка и самого стихотворения как лингвистической системы.

Что представляет собой «Фуга смерти»? Тридцать шесть безрифменных строк разной длины с повторами, разбитые на неравномерные фрагменты, но образующие единство. В подлиннике главенствуют трехсложные размеры, но единого задающего метра нет. Нет разбиения на фразы и знаков препинания — модерный «собранный стих» XX века.

Стихотворение трактует тему Холокоста, с первого же чтения поражая читателя своей оригинальной формой и способом выражения; один из шедевров середины века несет на себе все признаки времени: непрозрачная герметичная форма сочетается с короткой фразой, простым на первый взгляд языком, «открытостью» концовки, отсутствием авторского «я», отрицанием навязчивого морализаторства, упором на конкретность формулировок, наглядность картин. Вместе с тем это одно из самых сложных и трудных стихотворений XX в. в плане проникновения в замысел автора.

Множество раз текст «Фуги смерти» подвергался формальному разбору, однако он без привыкания к подлиннику обычно мало помогает, поэтому лучшее средство — просто читать несколько раз, возвращаться, читать снова, игнорируя всяческую ненужную ученость вроде моей собственной, которая часто возводит стену непонимания (чужого понимания) между читателем и поэтом. Но осторожнее: непрозрачная «Фуга смерти» содержит яды, как рыба фугу.

Но продолжу свое сбивающее с толку дело.

Безличный, почти стерильный текст, нигде не сваливающийся в примитивную экспрессию, подвергни мы его «спектральному анализу», вырежет на экране узенькую полоску. Лексика почти всегда обыденная, поэт оперирует простыми словами, периоды, плавно перетекая друг в друга, все же не создают полной запутанности, синтаксис не выходит за рамки элементарного. И вот с таким минималистическим багажом автор отправляет в нокдаун любого.

 Антистихотворение

Стерилизация текста превращает его в антистихотворение. Переводчику «Фуги смерти» можно посочувствовать: неблагодарный материал, где не на чем разогнаться — никакой избыточности, никакой языковой щедрости, похоже, отсутствует и «игра»: аскетичный непрозрачный текст в духе Тракля, за которым стоят невероятное страдание («это единственная могила моей матери», - говорил Целан) и агрессия; последняя ощущается прежде всего в сумасшедшей, свирепой моторике текста, а потом открывается в замысле, тщательно замаскированном автором —не исключено, что и от себя самого.

Австрийский подданный, еврей, писавший на немецком языке, - то есть на языке Гете, Шиллера и Канта с одной стороны, и Розенберга, Геббельса и Гитлера с другой, создал мрачный шедевр, как нельзя лучше отражающий кошмар середины XX европейского века. По признанию самого Пауля Целана (1920-1970; настоящее имя — Пауль Анчель) стихотворение Todesfuge было написано им между 1944 и 1945 гг. и в то время не носило такого названия, появившегося позже.

Я назвал ситуацию европейского XX в. «кошмаром». В этом слове много хаоса: случайное ночное наваждение, спутанное и пугающее видение. Но, по мнению Целана, это не так. Во-первых, это явь, а во-вторых, не хаотичная, а закономерная, научно обоснованная, параметрически расчисленная, логичная и даже гармоничная (какое ужасное слово в данном контексте!) явь. Четкая музыка немецкого нацизма, контрапункт уничтожения, где все пригнано, продумано, обусловлено и образцово организовано.

Концентрационный лагерь, где каждый час планомерно уничтожаются жизни, а оркестр заключенных играет «Кавалера роз». Такими же сконцентрированными до абсурда кафкианской притчи средствами достигается в тексте всё.

Форма «Фуги смерти» Целана нацелена на то, чтобы передать феерическую аккуратность бесчеловечности, показать как обыденность муки, так и бюрократические будни ученых мужей, которые в перерывах между издевательскими поверками на плацу лагеря смерти, у себя дома, - в обстановке бюргерского уюта с мейсенским фарфором, чистыми скатертями и хрусталем, - играют Баха и наслаждаются записями Вагнера, читают Гёрреса и Гёльдерлина, любят свою жену и светловолосых арийских детей.

И в то же время это стихотворение — парадоксальное, безумное, отчаянное утверждение жизни, утверждение права и возможности писать стихи даже на таком материале, как газовые камеры, смерть от голода и истощения, крематории, где евреи (и не только они) становятся жирной сажей и черным дымом, безостановочно уходящим в небо. «Ничто на земле не помешает поэту писать, даже то, что он — еврей, а язык его стихов — немецкий» (Целан). Даже на полях утверждения Адорно, что после Аушвица писать стихи — варварство.

А иногда и переводить.... С научной дотошностью, но без души. Тоже чистое варварство, - таково, например, мнение покойного Вик.Топорова, неистово оскорбившегося по поводу семисотстраничной книги Целана, что выпустили М.Белорусец и Т.Баскакова. Том возмутил его холодком подхода. По его мнению, Целана просто оскопили. Не знаю. Бывает.

(http://www.chaskor.ru/p.php?id=3557)

_______

Музыкальный принцип дробления, монтажа, разнообразного оборота и повторения лейтмотивов, положенный в основу «Фуги смерти» (каковая в строгом музыкальном смысле фугой может быть названа условно — и сначала имела заголовок «Танго смерти»), многократно подвергался толкованиям и перетолкованиям. Часто достаточно плоским, выдающим непонимание стереоскопии замысла. Существует громадная литература, которую пересказывать не нужно: поэзия всегда многозначна. Она устроена таким образом, что толкуя «смысл», мы больше рассказываем о себе, чем о ней.

Именно это пытаюсь сейчас сделать и я.

 [poem]TODESFUGE//Schwarze Milch der Frühe wir trinken sie abends//wir trinken sie mittags und morgens wir trinken sie nachts//wir trinken und trinken//wir schaufeln ein Grab in den Lüften da liegt man nicht eng//Ein Mann wohnt im Haus der spielt mit den Schlangen der schreibt//der schreibt wenn es dunkelt nach Deutschland dein goldenes Haar Margarete//er schreibt es und tritt vor das Haus und es blitzen die Sterne er pfeift seine Rüden herbei//er pfeift seine Juden hervor läßt schaufeln ein Grab in der Erde//er befiehlt uns spielt auf nun zum Tanz////Schwarze Milch der Frühe wir trinken dich nachts//wir trinken dich morgens und mittags wir trinken dich abends//wir trinken und trinken//Ein Mann wohnt im Haus der spielt mit den Schlangen der schreibt//der schreibt wenn es dunkelt nach Deutschland dein goldenes Haar Margarete//Dein aschenes Haar Sulamith wir schaufeln ein Grab in den Lüften da liegt man nicht eng//Er ruft stecht tiefer ins Erdreich ihr einen ihr andern singet und spielt//er greift nach dem Eisen im Gurt er schwingts seine Augen sind blau//stecht tiefer die Spaten ihr einen ihr anderen spielt weiter zum Tanz auf////Schwarze Milch der Frühe wir trinken dich nachts//wir trinken dich mittags und morgens wir trinken dich abends//wir trinken und trinken//ein Mann wohnt im Haus dein goldenes Haar Margarete //dein aschenes Haar Sulamith er spielt mit den Schlangen//Er ruft spielt süßer den Tod der Tod ist ein Meister aus Deutschland//er ruft streicht dunkler die Geigen dann steigt ihr als Rauch in die Luft//dann habt ihr ein Grab in den Wolken da liegt man nicht eng////Schwarze Milch der Frühe wir trinken dich nachts//wir trinken dich mittags der Tod ist ein Meister aus Deutschland//wir trinken dich abends und morgens wir trinken und trinken//der Tod ist ein Meister aus Deutschland sein Auge ist blau//er trifft dich mit bleierner Kugel er trifft dich genau//ein Mann wohnt im Haus dein goldenes Haar Margarete//er hetzt seine Rüden auf uns er schenkt uns ein Grab in der Luft//er spielt mit den Schlangen und träumet der Tod ist ein Meister aus Deutschland////dein goldenes Haar Margarete //dein aschenes Haar Sulamith[/poem]

 Вероятно, можно для чистоты эксперимента воспользоваться любым хорошим, - кажется, счет пошел на сотни, - и даже просто приличным переводом на русский, которых сколько угодно на Стихи.ру, для того, чтобы оценить силу подлинника и попутно следить за разбором — выделю переводы А. Парина, В.Куприянова, Е.Витковского, О.Седаковой, О.Татариновой.

Ориентироваться по тексту (в случае, если немецкий недоступен) можно и с помощью английских переводов, которые дают прекрасное впечатление целого. Например:

https://www.poets.org/poetsorg/poem/death-fugue(скупо, точно, слегка бесцветно; источник, автор перевода и год публикации не указаны).

Другой перевод на английский:

http://www.celan-projekt.de/todesfuge-englisch.html (более красочно и весьма профессионально. В книге «Пауль Целан: поэт, выживший, еврей». Нью Хейвен, 1995, автор Джон Фельстинер).

 Два мира. Трансмутации

Структура «Фуги смерти» имеет очевидные и не очевидные особенности. Начнем с бросающихся в глаза: с конечного минорного аккорда: золото светлых волос Маргариты (возлюбленной доктора Фауста у Гете) и праха/пепла/золы темных волос Суламифь из «Песни песней Соломона». Первая символизирует немецкую нацию и традицию, вторая еврейскую и иудейскую культуру. Золото берет верх над пеплом или превращается «Фугой» также в пепел, или же пепел и зола в истинное золото? — еще предстоит решить. Тот алхимический процесс, который задает «Фуга», включает и элемент свинца (комочек пули, от которой не уйти, из последней строфы), а свинец у алхимиков превращался в золото: с него начинался ряд Великого Деяния: свинец, ртуть, серебро, трансмутация — золото (или философский камень).

Я далек от мысли приписывать Целану детальное знакомство с алхимическими трактатами, хотя Каббалу он изучал пристально; ко времени написания он был начитанным и культурным молодым человеком, но круг его тогдашних интересов мне не известен. Полагаю, исследование мало что прибавило бы. У текстов есть своя независимая логика. От праха к золоту или наоборот — красноречивый символический ряд. В стихотворении осуществляется также ряд преобразований, метаморфоз и преображений мотивов: молока, неба, музыки, металлов, идет речь о почве и воздушной субстанции.

Печь крематория в этом контексте — печь алхимика. Кто же этот чудовищный алхимик и чего он хочет? Это также предстоит решить.

Стихотворение распадается надвое как по локусам и полифоническим темам, так и по оси времен. Первый локус или полюс: некие «мы» - пьющие черное молоко и шурующие лопатами. (Целан настаивал и на буквальном понимании: молоко, окрашенное сажей в черный цвет — от рук, от кружки, и на метафоре — нелегальное молоко, «черное» в том смысле, в каком мы употребляем словосочетание «черный рынок» или «черный нал»). Этот смысл принять труднее — очень много молока, хотя можно прийти к мысли о грудных детях (молоко их единственная пища), в конце концов поэт не мог не знать, как этимологизируется название места его рождения и младенчества— Черновцы. Выдвину также предположение, не отменяющее предыдущих: «мы», возможно, каждый раз — разные, предшествующая смена кочегаров топок крематория была «пущена в расход».

Повторение круга напоминает чем-то основную идею книги «Экклезиаст»: и возвращается ветер на круги своя, и нет ничего нового под солнцем, все тщета и ловля ветра, однако вариативность, явственно ощущающаяся, должна обращать исследователя к смене фаз и стадий процесса, идущего в русле гегелевской триады: теза — антитеза — синтез.

Итак, на входе черное молоко истока, рассвета или начала: это первая стадия алхимического процесса: «нигредо». Сжигание, выгорание. Продукт каждой стадии, умирая, дает следующую стадию преобразования materia prima, - такова главная надежда алхимии. Далее появляется арийский человекоткрывается вторая стадия под названием «альбедо». На ней появляются светлые серебристые металлы, но еще не золото. Трансмутация: немец, мечтающий о смерти, тоже умрет ради будущего, которая в алхимии обозначается словом «рубидо». Итогом процесса является золото или камень философов, магистериум. Преображение тут равно смерти, но и наоборот.

Как выглядит расовая алхимия у нацистов? Проще некуда. У евреев отбирается все ценное, особенно ценятся золотые украшения, часы, у мертвых вырываются зубы с золотыми коронками и зубные мосты. Всё. Искомая субстанция получена. И крупнее: в тигель процесса загружается все человечество, дабы сжечь «ненужное», перегнать то, что еще годится, и получить на выходе наилучшее — арийскую расу, золото волос Маргариты. Однако по логике Целана магистериумом становится нечто другое.

Лопаты работают. Они устремлены различно. Лопатами осуществляется два типа работ и делается два типа могил — одна на небе, другая в земле. Обе должны выкопать евреи. Первая обеспечивается подбрасыванием в топку. Тут лопата образно говоря, роет могилу в облаках, где, в отличие от земного кладбища «не тесно, и всегда есть, где лечь». Данное выражение калька с нацистских издевательских прибауток — «отсюда можно выйти только через трубу, ваша могила, евреи, в небе» (палец указывает на черный жирный дым над крематорием).

У заслонок печей также стояли евреи — кто еще был в состоянии держать лопату, подбрасывать уголек и вычищать пепел.

Второй тип работ — рыть землю, тоже могилу, но не для евреев (заключенных не хоронили, а сжигали). Это могила, как ни странно, для немца. Цивилизованный христианский способ погребения.

Второй полюс и локус представлен человеком, живущем в доме. Мы видим подходящую фигуру со стороны: то некий «человек»: ein Mann. Звучит в контексте многозначительно. Просто один человек, мужчина (NB но и фамилия писателя!).Немец с голубыми глазами и «железом» на поясе. Английский переводчик, возможно, правильно употребил слово sword, то есть клинок. Есть и другие версии — пистолет, железный прут (дубинка). Одно только это обстоятельство дает понять, что Целан развертывает стихотворение в самом общем плане. Ему не нужен избыток определенности. Все наглядно, но нет конкретных примет времени, и от того возникает свобода различной хронологической интерпретации. Возможно, это лагерь смерти, даже наверняка. И в то же время — вглядеться, задуматься — допустима секундная иллюзия: стык XVIII-XIX веков, прогулка, шпага (символический рыцарский «меч») на боку. Ведутся земляные работы и топят печь. Звучит музыка — народ веселится.

Так это сделано.

Чем он занят, этот Mann? Дома он играет со змеями (приручает их?), пишет. Выходя из дома, гуляет сам, выгуливает собак. Чуть смеркнется; пишет в Германию, поминая кудри Маргариты. Когда он выходит на прогулку, блистают звезды, и трудно отделаться от впечатления, что мы присутствуем на прогулке тайного советника фон Гете, дописывающего на старости лет своего «Фауста», а на груди его блещут ордена (также «звезды»), отвечая блеску звезд на небе. Он любит слушать веселую музыку, так как, по его мнению, под музыку и работается веселее.

На закате (не знаю, отсылка ли тут к возрасту европейской культуры в духе «Заката Европы» Шпенглера или намек на закатные годы мужчины из дома) он «пишет в Германию». Но разве действие происходит не в Германии? По Целану — нет. Как можно это понять? Физически — легко: множество лагерей уничтожения располагалось не на территории Германии, например, в Польше. Одна из поэтических возможностей такова: мужчина пишет в ту Германию, которая мнится ему (он грезит о смерти и упивается ею): пишет в Германию нацистов, создавших миф о Тысячелетнем Рейхе, куда сгребли самые прекрасные представления, в том числе и о героической смерти, оставив для остальных «недочеловеков» всю грязь мира. Другой выход — увидеть в адресе «В Германию» (nach Deutschland) указание на то, что страна, где творится такое — настоящей Германией, Германией духа и культуры быть не может. Мне в этом месте вспоминаются стихи М.Цветаевой «Германии» из цикла «Стихи к Чехии».

Земное и небесное постоянно оппонируют тут друг другу и как бы переходят друг в друга. Немецкому Мастеру (Meister), грезящему о Смерти и становящемуся ее воплощением (смерть, der Tod по-немецки мужского грамматического рода) нужна могила в земле, в немецкой почве. Он твердо стоит на земле. А евреям, не закрепленным на земле странникам — суждена могила в небесах. Пока же Mann настроен миролюбиво — глубокую могилу, которая похоронит немецкую культуру, еще предстоит выкопать, пристрелить команду землекопов-доходяг всегда успеется, поэтому его клонит к веселью — этакое жизнелюбие и витальность Гете налицо. Человек призывает играть музыку и танцевать тех, кто не копает.

Музыка, - которую Целан показывает низверженной до грязи, опошленной, - однако, должна быть нежным напоминанием о смерти — перед нами почти буквальные цитаты из набивших оскомину суждений немецких идеологов неоромантического направления, и с подобными рассуждениями можно познакомиться по «Степному Волку» Г.Гессе, частично пародирующего их.

 Тонкие связи и обвинения: фаустианский человек

Тут самое время вспомнить, что один из крупнейших лагерей уничтожения «Бухенвальд» располагался всего в нескольких километрах от столицы немецкой культуры блестящей эпохи просвещения и романтизмагорода Веймара, где когда-то жили и работали Бах, Гердер, Шиллер, Гете, многие скульпторы и художники, где некоторое время жил и скончался Ницше.

Дым крематория лагеря уничтожения, поднимающийся в небо Веймара. Данный вопиющий символический факт «Фуга смерти» сопоставляет и сополагает со своим содержанием, известным читателю контекстом Холокоста с небывалой настойчивостью и жесткостью. Роли распределены так: евреям уничтожение и небо, немцам Тысячелетний Рейх и земля в качестве места последнего упокоения. Однако общекультурная логика заставляет понять немецкую программу побеждающего в лагере смерти режима как провальную. Ибо мы знаем: небо для святых, а глуби и недра земли, где располагается геенна огненная, то есть ад — уготованы грешникам. Тема «Фауста», где есть всё — посещение ведьм, Вальпургивая ночь и визит в преисподнюю — как видим, постоянно дает себя знать. Там же, в концовке «Фауста», находит себе место тема неба , откуда Вечная Женственность манит и тянет нас к совершенству (любимая идеяГете). Там, в небе — находится могила тех, кого не хотят терпеть на земле, «где места хватит всем».

Гете — центральный член двойной оппозиции, которому юный Целан (поэт поэту, «ничтожество» госдеятелю, никому не известный автор — мировой знаменитости!) выкатывает страшный счет. Четырежды навязчиво повторена конструкция Meister aus Deutschland, и это для знающего немецкий язык и немецкую культуру — нажим, и далеко не пустой звук. Да, конечно, Meister – в прямолинейном переводе на русский всего лишь «мастер», «маэстро». Но когда мы пишем «Вильгельм Мейстер» (герой двух романов Гете) и Мейстер Экхарт (философ, отец немецкой мистики), слово Meister оставляется без перевода.

Но ведь автор «Фауста» вроде ни в чем не повинен?

Посмотрим, однако.

Гете, во всем ценивший более всего золотую середину и чувство меры и уместности, интересовался еврейской культурой, учил одно время иврит, уважал талантливых композиторов, писателей и мыслителей евреев: Мейербера, Мендельсона-Бартольди, Спинозу, Лессинга, Мендельсона и Маймонида, не проявлял никакой враждебности к образованным и культурным ассимилянтам. Однако все это касалось людей немецкой культуры, а по отношению к «евреям вообще» Гете не стеснялся отпускать обычные в среде немцев шуточки. Антисемитизм г.Хайльбронна (земля Баден-Вюртенберг) не вызвал у него во время его путешествия в Швейцарию никакого протеста, что видно по дневнику, а веймарский закон 1823 г. , разрешающий смешанные браки — как раз протест у Гете вызвал бурный.

(Источник: file:///C:/Users/A362~1/AppData/Local/Temp/ionkis.htm)

Разумеется, читателю после 1945 г. легко сопоставить данный неприятный факт с пресловутыми «законами о чистоте расы», принятыми при Гитлере.

 Змеи

Человек, живущий в доме, играет или заигрывает со змеями.

Что, собственно, означает заигрывание со змеями, и откуда они в такой настойчивостью вползли в текст Целана?

Одни толкователи говорят, что пряди и косы женщин стихотворение искусно сравнивает со змейками: логично, хотя глубины не затрагивает. Более тонкий уровень — библейская символика Змия из «Книги Бытия»: змеи-де символизируют мудрость, восстание против Бога, соблазн и зло. Требуется совсем немного, чтобы соотнести образ змей с преступной медициной (вспомним эмблему любого эскулапа— змея, обвившая чашу): в данном случае с бесчеловечной практикой врачей-убийц в лагерях смерти, пробовавших на заключенных изощренные способы уничтожения, в том числе яды. Что ж, и это логично.

Но как не вспомнить великую герметическую сказку Гофмана «Золотой горшок» с темой волшебной змейки Серпентины, открывающей герою различные мистические тайны. Э.Т.А.Гофмана, кстати, также подозревали в антисемитизме и расизме из-за двух произведений: «Крошка Цахес по прозвищу Циннобер» и «Принцесса Бландина». Трудно сказать, насколько эти подозрения справедливы. Что касается Гете, то он — автор «Сказки о Зеленой змее и прекрасной Лилии», где в виде аллегории представил философию розенкрейцерства. Гете был мастером иллюминатской ложи «Амалия» в Веймаре и розенкрейцерская философия алхимии много лет привлекала его.

Змея, кусающая свой хвост — известный алхимический символ вечности. Поэтому известная двойственность наблюдается и в теме «змей». Германская мысль пробовала наладить контакты с тем, что называется мудростью Востока: масоныЗапада помимо алхимии пыталась проникнуть в герметику Египта, Индии и в Каббалу. Но заигрывание с мудростью не кончилось ничем — по Целану, то была только обманувшая всех «игра»: когда потребовалось, германский ученый обнаружил оскал волкодава — дегуманизация коснулась всех кругов и всех слоев общества. Не следует также забывать, что идеология нацизма взращивалась в эпоху Веймарской республики как раз в таких эзотерических кружках, позаимствовавших все, - и кадуцей, обвитый змеями, и змею (уроборос), и свастику, - у посвященных предыдущей эпохи.

В человеке, который «пишет», гуляет с железом на поясе вечерком, выгуливает собак и свистит «своим евреям» можно, помимо охранника лагеря — то есть в другом хронологическом пласте — увидеть собирательную фигуру немецкого человека культуры, имеющего с евреями многочисленные контакты, заигрывающего со всякими опасными истинами, вопрошающими о вечности, но все равно предающего их. Указующий перст намека направлен не персонально на одного Гете, что можно легко доказать: у Мейстера Смерть из Германии — голубые глаза, у Гете они были другого цвета.

Третьим после Гете и Гофмана определенно можно назвать Томаса Манна, который, как можно было бы подумать, попал в «сети» больше по недоразумению, вследствие своей фамилии. На самом деле это не так: сыграла роль его поразительное проникновение в сущность опошления музыки и образ еврея-иезуита Нафты из «Волшебной горы». Нафта излагает в этом «романе идей», который так не любил Набоков, самый мрачные теории. Взаимоотношениям Т.Манна с еврейством посвящены обширные материалы; писателя зачисляли в юдофилы, но как оказалось, дело обстояло далеко не так безоблачно), по крайней мере, до войны.

(http://magazines.russ.ru/studio/2008/12/be21.html)

В дальнейшем Т.Манн поспешил «реабилитироваться», написав на материале Ветхого Завета роман «Иосиф и его братья» и никаких выпадов в адрес еврейства не допускал.

Таким образом, резюмируем: острие атаки «Фуги смерти» направлено не на рядовых нацистов (какой спрос с оболваненных) и даже не на Гиммлера с Гитлером (много чести их ненавидеть в стихах), а на лучшую часть немецкой образованной прослойки, элиты. Поэт как бы говорит: даже они имели подобные мысли, они не отреклись, не отстранились, предпочли промолчать или поддержать. В ход идут сверхценные фигуры из классики: именно те, что проявляли редкую осведомленность в еврейской культуре.

 Скафандр

Теперь проблема,слегка затронутая в самом начале, начинает неприятно тревожить: Целан скрывал от себя не совсем справедливую ненависть к замечательно обнажаемымим «гуманистам» германской культуры — по мнению публики, лучшим из них: Гете, Гофману, Т.Манну? Или?.. Любил и презирал, ненавидел и преклонялся, ибо поэт немецкого языка не может не восхищаться гением Гете илиГофманом с его антифилистерским талантом, а что сказать об авторе «Будденброков», «Волшебной горы», «Доктора Фаустуса»?

Осознавал ли Целан, какую алхимическую машину запустил? Магистериум виделся ему как синтез праха и золота или как отмена золота?

Логика образов , быть может, помимо его воли, перекраивала проблему культуры радикально и эсхатологически. Культура, согласно логике «Фуги», есть конечная фаза индустрии ненависти, пролог к самоуничтожению человека. Под этим углом у бывшего сиониста и социалиста Целана могло — и должно было — развиться убеждение, охватившее тогда многих (см. «Жизнь и судьбу» В.Гроссмана): неужели чем выше материальная (а иногда и духовная) культура, тем больше империализм, вырождение ценностей и общая опасность? И тут отметим странное сближение описанных сомнений с идеологией самих нацистов, все время подозревающих культуру в «упадке» и «деградации»,мечтающих ее чудовищно «оздоровить» и несомненное влияние Руссо, ведь любые антипросветительские и антицивилизационные утопии есть отрыжка руссоизма.

Пафос взывания к справедливости (отмщению и компенсации? - хотя бы в духовном плане) в то время бил в Целане ключом. «Он читает прямо как Геббельс!» — сказал кто-то». Воспоминания Вальтера Йенса. Патетика напрягала коллег: «Но ведь это невозможно слушать!» На заседании антифашистской, гуманистической и неореалистической «Группы 47» (Г.Бёлль, Г.Грасс, Э.Кёстнер и др.) поэта высмеяли, «Фуга смерти» была чуть ли не освистана.

Согласно повороту понятий в «Фуге», «гуманизм» в кавычках в его фарисейски вывернутом наизнанку изводе отвратителен, но святы уничтожаемые, и это и есть магистериум и христианство.Лжехристианство голубоглазого немца, вышедшего из дома размяться с собаками и посмотреть на ход работ, этого понять не в состоянии. Сам Целан был не христианином, а иудеем.

Понимал ли Целан, что именно действует в «Фуге смерти» на аудиторию? Или закрылся, ушел в «проведение музыкальных тем», «поиски правды новыми средствами», «пластику первичного языка»? Сам он это отрицал. «Это не герметизм», - упрямо твердил он в ответ на просьбы пояснить свой герметизм. Но у меня не хватает данных для того, чтобы обоснованно ответить на этот вопрос. Выскажу лишь предположение: осиротевший юноша 24 лет выхлестнул из кремней сердца и души такую искру, которая в дальнейшем поэзию уже не посещала.

Что я имею в виду? Не упадок дарования. Целан прекрасный поэт, и после «Фуги» сила таланта его не покинула, тонкость приемов работы со словом он не только не растерял, но еще и поднабрал. Постепенно ушел — драйв. Лопнул скафандр полнейшей, кровной убежденности в собственной правоте.

«Фуга смерти» осталась в каком-то смысле высшим его достижением, неповторимым в плане задевания за все струны отклика. Это стихотворение — последнее всеевропейское явление словесности.

Депрессия его нарастала, и странностей в поведении становилось больше. Жизнь давалась все трудней, и хотя Целана любили и поддерживали многие достойные, общаться с ним бывало слишком трудно. Он и раньше-то не отличался общительностью и открытостью, а теперь стал болезненно подозрителен. Едва не убив любимую жену, поэт замкнулся, остался один. Развод усугубил отчуждение и изоляцию. Но скафандра уже не существовало, существовало сомнение, выродившееся в свинцовую депрессию.

Глубинных причин пессимизма, как кажется, было две: во-первых, Целан осознал свою злобу и жажду отмщения и раскаялся в ней, отчего повторить с закрытыми глазами отчаянную атаку на бюргерские ценности Европы, к которым все мгновенно вернулись, не мог. Во-вторых, он постепенно терял веру в то, что на небо эмпиреев взошли пепел и зола кос Суламифь. Он ощущал в себе вину выжившего (за смерть родителей). Издевательская судьба добавила ему... Признание — но одиночество, премии — но внутренняя изоляция, робость прежних монстров, покаянные слова фарисеев, мычание по поводу вины немецкого народа, а вокруг плевать хотевший на все Париж с новыми ростками антисемитизма (Франция не знала никакой денацификации). Масла в огонь добавила травля со стороны вдовы поэта Ивана Голля, Клэр за «плагиат», который она же и фальсифицировала из зависти, мучительное ощущение отсутствия Бога в Европе, отключение от исторической канвы. Для него ярко существовало прошлое, которое было везде, и родители, которых не было нигде.

А история с омерзительным слепым оптимизмом стремительно шла по новым путям: космос, карибский кризис, ближневосточный кризис, гонка вооружений, разделение на два мира. Жить по законам псевдоалхимии ненависти Целан не хотел и не мог — ему была ведома иная алхимия...

После встречи с Хайдеггером в 1967 г., - бывшим нацистом интеллектуалом, теперь стилизовавшим себя под отрешенного искателя герменевтической истины, - встречи, которая ничего не прояснила для Целана, медленно сходящего с ума, страдающего от раздвоения личности, он перестал читать «Фугу смерти» публично. Он перестал показывать смерти фигу — и, конечно, перестал мучить ею тех, кого беспрестанно винил. Последние остатки скафандра убежденности сползли. Вместо этого навалилась воздушная одиночка полной свободы в мире, где ты никому не нужен. И это лишило его последнего стержня. Будучи бесконечно чувствительным человеком, внутри убеждений он снял защиту — защиту ярости, бунта и скорби, скафандр космонавта, заслоняющий от него тот простой факт, что нет ничего — ни смысла в прошлом, ни сверх-итога в будущем. У него пошли стихи о Ничто и Никто, - далеко не буддийские. Утомила травля злонамеренной женщины. Еще три года после встречи с Хайдеггером он жил: по инерции. Затем — бросился в Сену.

Может быть, кукиш, выставленный смерти в этой поразительной вещи, держал бы его на плаву? Скафандр нежелания вникать в дела «другой стороны», возможно, дал бы пройти по дну старости и не захлебнуться ее тухлой водой. Но несколько предыдущих абзацев — всего лишь гипотезы.

 Приложение: «Зачем?»

Зачем я взялся переводить великое произведение? Зачем русскому языку сто первый перевод «Фуги смерти»? Существует несколько очень хороших, куда еще? Действительно. Идеала все равно не добьешься, а паратаксис оригинала и итерация (термин психиатрии, касающийся текста, а не «лирического героя», которого нет — ибо некое «мы» им не является) предлагают достаточно узкий спектр действий переводчика.

Но дело не в форме: мне показалось, что оригинал за решеткой письменных знаков содержит что-то еще: быть может свет, быть может фигуры. Что именно — изложено выше. Кроме того, я получил очередной бесценный опыт пусть никому особенно не нужного, но не дающего спокойно спать погружения.

Еще одно: согласно моему взгляду — все же чем больше отражений, тем многомерней множество подлинника. Я уверен, он мог быть написан в десятке замечательных вариантов, вот тогда бы у нас появилась большая свобода рук.

Заглядывать в переводы не было нужды — я шел, как по нитке, от общей версии прочтения оригинала к конкретике исполнения. Если за словом не видно — переводить не стоит. Мне было видно. А уж как вышло — не мне судить.

 

ФУГА СМЕРТИ

Черное млеко истока мы пьем на закате

пьем тебя утром и вечером в полдень и ночью

пьем тебя пьем

делай могилу лопатой — там в воздухе всем хватит места

в доме мужчина живет он змей приручает и пишет

пишет как сильно стемнеет в Германию твое злато волос Маргарита

пишет и выйдя гуляет и звезды блистают свистит своим псам

свистом евреев зовет рыть могилу копайте же землю

ну-ка играйте сейчас же — чтоб танец

 

Черное млеко начала мы пьем тебя ночью

пьем тебя утром и вечером пьем на закате

пьем тебя пьем

в доме мужчина живет он змей приручает и пишет

пишет как сильно стемнеет в Германию твое злато волос Маргарита

прах золы твоих кос Суламифь — там в воздухе всем хватит места

 

Кричит в почву вгрызайтесь поглубже а вы — вы играйте пляшите

на поясе сталь и он тянется к ней глаза у него голубые

глубже лопату втыкайте играйте сейчас же пляшите танцуйте

 

Черное млеко рассвета мы пьем тебя ночью

пьем тебя утром и вечером пьем на закате

пьем тебя пьем

в доме мужчина живет твое злато волос Маргарита

прах золы твоих кос Суламифь он змей приручает

слаще нежнее о смерти велит он Смерть это Мейстер германский

эй помрачнее играйте печальней нежнее как в воздухе дым

делай лопатой могилу там в облаке всем хватит места

 

Черное млеко начала мы пьем тебя ночью

мы пьем тебя утром ибо Смерть это Мейстер германский

пьем тебя утром и вечером пьем на закате и пьем тебя пьем

Смерть это Мейстер германский глаза у него голубые

целит и точно свинцовая пуля настигнет

в доме мужчина живет твое злато волос Маргарита

травит нас псами дарует могилу на небе

змей приручает он грезит о смерти Смерть Мейстер германский

 

твое злато волос Маргарита

прах золы твоих кос Суламифь

 

(с) Иваницкий В.Г., 2016