Начну с цитаты из свеженаписанной книги Андрея Пелипенко.

"То, что в современном сознании предстаёт рациональным освоением физических свойств вещей и материалов, в мифоритуальной системе осуществляется как мистический диалог со психосферным субстратом (говоря по-простому, духом) вещи (её компонент или материала), в ходе которого устанавливается мистическая, но вполне практическая взаимосвязь между этим субстратом и замышляемым (предвосхищаемым) результатом работы с материалом < . > Человеческая воля не противопоставляет себя натуре, не диктует ей и не пытается её переделать «под себя». Наоборот, воля следует за натурой, придавая вещи лишь те функциональные возможности, которые ей не противоречат".

Будь я против Андрея настроен, тут же задал бы ему вопрос: а откуда, братец, тебе это известно?! Чуть подумавши, однако, сам бы и ответил: такое обращение с материалом ему не иначе как ПРИПОМНИЛОСЬ. Прежде он довольно долго занимался живописью. Каковы бы на том поприще ни были его успехи, само по себе оно – при условии, что мотивируется чем-то большим, нежели потребность в "самовыражении" – настраивает материал воспринять в статусе равносущного тебе (а то и превосходящего тебя) СУБЪЕКТА. Смею предположить, что применимо это к любому виду художественного творчества. О том дедуктивно сужу по себе как отставному, прости Господи, поэту. За то время, когда муза была ко мне благосклонной, сложилось у меня стойкое убеждение: язык поэту не безответный материал, но равноправный соавтор; и не только язык – само стихотворение, еще не будучи рожденным, тебя заставляет во внимание принять его собственную, так сказать, волю к бытию. Напрашивается мысль, что статус субъекта, коим подлежащий формовке материал (как природный, так и причастный культуре) наделялся в архаике, нынче за ним сохраняется исключительно в художественном творчестве. И этим оно радикально отличается от всякой иной деятельности.

Чем же эта его особенность обусловлена? Сперва изложу соображение искусствоведа Бориса Левина (предложил я ему текст на эту тему написать вместе со мной; но дальше выражения согласия с его стороны дело не пошло).

"Искусство - это уникальная деятельность, предмет которой – творческие способности человека, точнее, его субъективация = способность приходить в режим ВЛАДЕНИЯ СОБОЙ КАК ОРУДИЕМ. Субъекта же способен сформировать только субъект".

При том, что мне его мысль понравилась, все же сомневаюсь: этим ли искусство уникально? Только ли художнику не обойтись без "владения собой как орудием"? А, скажем, предпринимателю разве нет?

Мне же первым на ум пришло такое соображение: художник – в отличие, например, от техника/инженера – не располагает готовым алгоритмом, или, если угодно, заранее составленной инструкцией. Последняя тем лучше, чем меньше у исполнителя будет нужды за разъяснением обращаться к тому, кто ее составил. А коль у художника таковой нет, то ему, стало быть, необходимо постоянно свою работу корректировать участием в ДИАЛОГЕ…с кем? Да не иначе как с материалом – больше-то не с кем! Только Господь Бог способен на единоличное творчество – человеку же дано творить лишь в соавторстве с находящимися у него «под рукой» стихиями. Принимая их в роли соавтора, тем самым за ними он и признает статус субъекта.

Соображение это, однако, для критики уязвимо не меньше, чем высказанное Левиным. Перво-наперво потому, что на специфику искусства оно, по существу, не указывает – творчество-то бывает не только художественным! С другой стороны, и художник не обходится без каких-то наработанных навыков/приемов – тоже своего рода алгоритмов. Стало быть, если особенность мы с Левиным и нашли, то такую, что отличается ею не искусство от иной деятельности, а ТВОРЧЕСТВО – от РЕМЕСЛА. Последнее основывается на алгоритме/инструкции и, как следствие, на объектном статусе материала. Первое же его вовлекает в диалог, так что взаимоотношение тут устанавливается межсубъектное.

Еще раньше Андрея Пелипенко к этим размышлениям меня побудил скрипач, приходящийся мне двоюродным племянником. К мистике он совершенно не склонен. Потому с некоторым смущением мне признался, что скрипку и он сам, и многие из его коллег воспринимают как живое существо с собственной волей. Полагать же такое восприятие блажью им не позволяет то, что «блажь» эта очень важной оказывается для их работы – им ведь приходится во внимание принимать волю своей наперсницы, ее «личные» склонности и антипатии!

Переход от Средних веков к Новому времени произошел во многом вследствие деспиритуализации ("расколдовывания") мира. Она стала основой науки, технического прогресса и в этом отношении оказалась очень полезной. Объектный подход, однако, не срабатывает применительно к тем вещам, что "проходят по ведомству" гуманитарных дисциплин. Что такое, к примеру, язык? Спрашивая так, вряд ли мы постигнем его природу – потому как не ЧТО он, а КТО! А каким образом тот или иной народ создает свой язык? И этот вопрос поставлен тоже неверно: не язык создается народом, а народ - языком! То же, полагаю, верно и насчет мифа. Отсюда напрашивается методологическое различие между естественнонаучным и гуманитарным подходами: суть первого – ОПИСАНИЕ, второго – ОТЗЫВ.

Стало ли «расколдовывание мира» необратимым? Прежде чем ответить, замечу, что участвовали в нем только верхние "слои" человеческого сознания. Безотчетно же мы, люди, и по сей день духов "встречаем" там, где "по науке" их не должно быть. Особенно в тех случаях, когда вещи, каждодневно нами используемые, проявляют "своеволие". Ну, например, покуда компьютер действует исправно, он для нас не более чем бездушное орудие – а вот когда он "глючит", волей-неволей за ним признаем некую субъектность. А коль так, то не исключено, что в недалеком будущем возобладает – под стать все более возрастающей роли гуманитарных дисциплин – тенденция, обратная «расколдовыванию», а именно, распространение субъектности за пределами человеского рода.

Так неужто и "на самом деле" мир полон духов? От ответа воздерживаюсь: речь тут не об онтологии – о прагматике. И еще о том, что субъектное миропредставление достоверно (достойно веры) если в не большей, то и не в меньшей мере, нежели объектное/механистическое. Последнее-то сформировалось под влиянием резко критичного отношения к непосредственным показаниям органов чувств, чем особенно прославился Декарт. Не без его участия расхожей стала оппозиция "скрытая суть - обманчивая видимость". Спиритуальное же миропредставление основывается как раз на том, что КАЖЕТСЯ. Так не пора ли этому "кажется" вернуть буквальный смысл: КАЖЕТ – СЕБЯ? И почему, спрашивается, кажущее себя следует считать менее достоверным в сравнении с результатами чисто умственного и большей частью гипотетического наведения связи между видимостью и сутью?

Согласуется ли «воскрешение» духов со 2-й Моисеевой заповедью? Отчего ж нет? Признать их существование за пределами человеческого рода – не то же самое, что им поклоняться. Более того, чем упорнее их не признаешь, тем вернее попадаешь под власть оных! Как раз по горделивой уверенности в том, что субъектность лишь мне, человеку, присуща, довольно легко самому невзначай оказаться безропотным объектом воздействия с их стороны. Расклад, в коем познающий разум – субъект, а все остальное – объект, для этого самого разума опасен как раз своей обратимостью! Так что межсубъектное взаимодействие человека с мировыми стихиями следует признать если не более продуктивным, то уж точно менее для него опасным.