Все записи
13:30  /  26.06.17

1326просмотров

Эволюция: вектор и траектории. Часть1. КАК ПРОИСХОДИТ ЭВОЛЮЦИЯ

+T -
Поделиться:

Выкладываю последнюю публикацию Андрея Пелипенко в журнале "Человек". Сотрудник издания Л.А.Резниченко меня предупредил, что нижеследующий вариант текста незначительно отличается от опубликованного. Кое-какие изменения, исключительно стилистические,  в этот вариант внес и ваш покорный слуга. 

Очень прошу снобчан оценить текст на предмет читаемости. В зависимости от ваших оценок я решу, стоит ли выкладывать 2-ю часть.

 

 Состояние эволюционного дискурса в науках о Культуре проблематичное, чтобы не сказать тупиковое. Зонтичные термины “прогресс”, “развитие” и даже “эволюция”основательно дискредитированы, и не только нестрогим и произвольным их употреблением, но и содержательно: пасьянс факторного анализа никак не хочет складываться в ясную и “правильную” картину магистрального эволюционного движения. Какой бы принцип (фактор) ни брался за основу эволюционной динамики, его реализация у разных народов и в разные эпохи выглядит необъяснимо своеобразной; универсальных корреляций и непрерывных кумулятивных линий не прослеживается.

Что же до самих “фундаментальных факторов”, которые пытались класть в основу линейных схем эволюционной динамики, будь то принцип возрастания свободы (Гегель), смена общественно-экономических формаций (Маркс), усложнение форм политической организации (Э. Сервис, М. Салинз и др.), смена форм лидерства, “нарастания гуманизма” и т.д., то ни один из них не смог возвыситься над пестрым набором противоречий культурного бытия, охватить их собой и подчинить жесткой функциональной или хотя бы коррелятивной связи. Такие “слишком человеческие” измерения, как производительность труда, продолжительность жизни и социальное равноправие, на протяжении почти всей человеческой истории демонстрируют, как отмечалось в литературе, общую долгосрочную тенденцию к падению, хотя и с нередкими и исключительно значимыми для последующей эволю­ции “попятными движениями”. Перелом этой тенденции произошел достаточно поздно и лишь в рамках западноевропейской цивилизации и только впоследствии распространился на большую часть мира. Иными словами, ни продолжительность жизни, ни социальное равноправие, ни производительность труда, ни модернизаторски понимаемый моральный прогресс, ни, добавим от себя,  уровень абстрактно понимаемой свободы, технологической оснащенности или “качества жизни” не годятся ни как показатели общей эволюционной направленности, ни даже как ее устойчивые эпифеномены.

Похоже, если мы хотим понять сущность эволюции вообще и эволюции человека, общества и Культуры в особенности, нам придется отказаться от некоторых устоявшихся стереотипов. И прежде всего от представления о магистральном эволюционировании как о чем-то естественно-императивном, предопределенном, само собой разумеющимся и потому не нуждающимся в специальных объяснениях: развивается, потому что должно развиваться, возникает, потому что не могло не возникнуть, и так далее; вертикальные эволюционные “прорывы” представляются одной сплошной прогрессией поступательного развития, которая вменяется всему сущему в качестве общей нормы, а регресс, стагнация, архаизация и иные формы рецессивного исторического движения, во-первых, рассматриваются как отклонение от правила, во-вторых, недооцениваются в своем значении и, в третьих, как следствие, вытесняются на периферию исследовательских интересов.

Второй стереотип, от которого необходимо отказаться, это стойкое убеждение, что системные эволюционные изменения должны рано или поздно охватить все формы и структуры.

Законы эволюции нельзя понять вне дифференциации горизонтального и вертикального направлений. Под горизонтальным эволюционированием понимаются изменения, ведущие к адаптации и  специализации форм, тогда как эволюционирование вертикальное[1] нацелено на внутрисистемные и кроссистемные ароморфозы, цель которых — достижение качественно нового уровня в проявлении глобальных эволюционных векторов (далее ГЭВ). Векторы эти обнаруживают себя в неуклонной кумуляции таких параметров, как сложность, дифференцировнность, плотность эволюционного фронта и субъектность. Пока развитие идет в рамках общей онтологии системы, это эволюционирование горизонтальное. Когда же эти рамки оказываются узкими, над материнской системой надстраивается дочерняя. Так, в биосистеме горизонтальное эволюционирование может связываться с широко понимаемым принципом естественного отбора, условно говоря, по Дарвину, тогда как вертикальное — с принципом Дана — цефализацией. И между формами/структурами, самостоятельно совершающими вертикальный прорыв в новое эволюционного качество, и формами, которые воспринимают этот опыт как внешний вызов и реагируют на него в режиме приспособительных изменений, существует качественное различие. Одно дело, к примеру, общества, сами совершившие прорыв к государственности, и другое —вынужденные принять государство как навязываемую извне форму социальной организации.

В случае с эволюцией человека ригидность животных инстинктов, неадекватная усложняющейся когнитивности наших антропоидных предков, дала толчок вертикальному эволюционному прорыву. В результате мозг, травмированный эволюционной болезнью приобрел способность вырабатывать дискретные операциональные когнитивные единицы — смыслы (об этом нам уже приходилось писать на страницах журнала). Начало оперирования смыслами, их комбинирование, выстраивание на их основе сложных и подвижных составных конструктов и было рождением Культуры, эволюционно надстраивающейся над материнской биосистемой. Тот же алгоритм действует и в эволюционных переходах: от физиологии мозга к психике и от последней – к ментальности.

Прогрессия вертикальных ароморфозов порождает неизбежные конфликты тела и психики, а затем психики и сознания.В обоих случаях можно говорить о драме отпадения эмансипирующейся части от материнской (суб)системной основы. В ходе этой поэтапной эмансипации общий ход эволюции все меньше подчиняется естественным законам, регулирующим биологическую природу человека и природные основы социальной самоорганизации и все больше — законам самой Культуры, что придает эволюции нелинейный характер. Выражается он в том, что биоэволюция никогда полностью не растворяются в эволюции культурной[2] и ею не поглощаются. В определенные исторические моменты биоэволюция выходят из тени и зримо корректирует или даже направляют культурно-историческую динамику. В некоторых случаях возникающая при этом “турбулентность” оборачивается острейшими коллизиями. Так, усиление левополушарной когнитивности, проходившее в режиме имманентной эволюции мозга и затем психики, вызывало у архаического человека постоянную фрустрацию, провоцируя искусственные действия по нейтрализации этого процесса. В широкой перспективе культурная корректировка биоэволюционных процессов оборачивалась фактором культурно-исторической эволюции.

Таким образом, в истории постоянно происходит борьба естественных и искусственных законов (конвенциональных культурных норм) организации жизни. В ранней истории естественные законы царили почти безраздельно. Далее значение искусственных законов возрастает, и Культура все более строит себя сама, отклоняя, переламывая или существенно корректируя естественные регулятивы. В общеэволюционной перспективе био-культурный дуализм, выступающий источником культурной динамики и самоопределения субъектности человека и самой Культуры в их диалоге со своими биологическими основаниями относится к разряду неразрешимых проблем. 

Есть еще один аспект, в котором можно говорить о раздвоении общеэволюционного процесса и, соответственно, дифференциации расплывчатого термина “социокультурная эволюция”. Речь идет о скоррелированных, но имеющих каждая собственный источник развития эволюционных линиях: социальной и ментальной.

Эволюционные теории, в центре внимания которых находится социо- и политогенез, ресурсы, производство и технологическая оснастка цивилизаций, как правило, не видят человеческого измерения эволюции [3]. Человек в таких теориях выступает пассивным объектом воздействия калейдоскопически изменчивого набора внешних факторов, сам при этом оставаясь, по сути, статичной единицей анализа с “универсальным” набором атрибутов, количественно изменяемых в ходе истории и описываемых главным образом в параметрах производительности труда, потребления, распределения, технологической сложности. Исследователи не то чтобы прямо заявляют, что человек не имеет отношения к развитию культурогенных факторов эволюции, но молчаливо это подразумевают. К примеру, демографический фактор обычно упоминается как данность, совершенно независимая от человеческой субъективности, вернее, от культурных и ментальных обстоятельств, эту субъективность определяющих.

Разумеется, ментальная конституция эволюционирует не без воздействия внешних обстоятельств, но корень ее эволюции эндогенен и от внешних факторов не зависит, как не зависит от них, к примеру, смена возрастных стадий организма. Внешние факторы определяют лишь фенотипическое исполнение имплицитного структурообразующего принципа.

Следует также помнить о разнице в масштабах между локальными линиями эволюции и их глобальной равнодействующей. На локальных уровнях ни сквозная трансисторическая кумуляция каких-либо эволюционных критериев, ни универсальные функциональные зависимости вообще не просматриваются: в любом обществе генеральные тренды всегда рано или поздно заходят в тупик, вязнут в энтропийных издержках культурного материала, срываются в деградацию,  стагнацию, инволюционные сбои, архаизацию и иные формы рецессивного исторического движения. Содержание вертикальных ароморфозов обнаруживается лишь в долгой исторической перспективе.  

Разделение вертикального и горизонтального типов эволюционирования позволяет по-иному взглянуть и на “проклятую проблему” детерминизма. Становится заметно, что последовательные прорывы на более высокие уровни по глобальным эволюционным векторам оказывают постоянное давление на все формы системы, понуждают их преодолевать свою природу, изменяться в сторону более высокого качества проявления каждого из названных выше векторов. Это давление вступает в борьбу с горизонтальным эволюционированием — адаптирующим и специализирующим формообразованием — и в большинстве случаев ему уступает. Однако любая эволюционная форма воплощает компромисс названных сил и в той или иной  мере выходит за пределы чисто адаптационного морфогенеза. Огрубляя, можно сказать, что предопределенное  кросс-системное содержание эволюции состоит именно в кумуляции глобальных эволюционных векторов, но вот конкретные формы этой кумуляции определяются уже на локальных уровнях и зависят от конкретных обстоятельств, которые можно назвать эволюционным контекстом.

Так, в антропогенезе давление глобальных эволюционных векторов на наименее специализированные виды не могло не вытолкнуть гоминид в режим вертикального эволюционирования, что определило фарватер их развития на протяжении по меньшей мере нескольких миллионов лет. Но общая направленность вертикального эволюционирования никоим образом не выводится из конкретики локальных эволюционных обстоятельств в каждой отдельно взятой временной точке. Изначально давление ГЭВ осуществляется как бурное дивергентное развитие, продвигается широким фронтом и порождает ветвистый куст разнообразных эволюционных линий. Но постепенно их вертикальная устремленность тормозится и гасится “перпендикулярной” силой адапациогенеза (горизонтальной эволюцией), и большинство этих линий рано или поздно заходят в тупик. Можно сказать, что вертикальный вектор рано или поздно вязнет в материале, который “стремится” свести свое дальнейшее развитие к адаптации и специализирующему приспособлению к среде. Поэтому фронт вертикальной эволюции продвигается по принципу воронки: первоначальное разнообразие форм схлопывается до узкого магистрального перехода к следующему эволюционному уровню.

В антропогенезе это можно проиллюстрировать, на примере, цефализации — стержневого показателя вертикального морфогенеза. У Homo habilis  объём мозга варьируется широко, от 500 до 800см³. Но на следующую ступень вертикальной эволюции прорываются только носители самого большого мозга, и у архантропов он в некоторых случаях превышает 900см³.

Так от пышного куста со временем остается сперва несколько упрямо тянущихся вверх веточек, а в конце концов — одна. Остальные либо вовсе отсыхают, либо маргинализуются. Такой вертикальной веточкой эволюции в нашем случае оказался прогрессивный вид африканских сапиенсов, вышедший из небольшой “популяции Евы”. Какой-то из видов гоминид в русле вертикального прорыва ГЭВ непременно должен был “вырваться из природы”. Но то, что на финишной прямой оказались именно сапиенсы, было не заранее предопределено мистическим провидением, а вызвано стечением широкого ряда факторов в ряду локальных эволюционных контекстов.

Степень и характер вовлеченности форм в вертикальное эволюционирование напрямую зависит от способности структур к дискретизации. Последняя снижает внутриструктурные функциональные связи и увеличивает комбинаторные возможности освобождающихся от этих связей элементов. Формы-носители нового уровня системной сложности всегда минимально специализированны, и это неудивительно. Высокоспециализированную форму невозможно “вытолкнуть” из узкой эволюционной ниши: в ситуации критического давления средовых факторов узко и высоко специализированные формы просто гибнут, что регулярно и происходит с “отличниками” горизонтальной эволюции. А вот ее минимально специализированные маргиналы при определенном стечении обстоятельств оказываются в авангарде вертикальной (магистральной) эволюции. “Классический” пример —  приматы, чья неспециализированность послужила пропуском в транссистемный вертикально-эволюционный прорыв, приведший в итоге к появлению человека.

В горизонтальной эволюции функциональные изменения, как правило, предшествуют структурным, в вертикальной — наоборот. Поэтому рост системной сложности вертикально эволюционирующих форм всегда опережает их функциональную специализацию. Носители нового системного качества живут, как бы опережая свое время, что создает для них множество проблем. Этим и объясняется часто наблюдаемый в культурах эффект: те или иные инновации, порожденные более высоким уровнем системной сложности, в “отстающей” окружающей среде оказываются неэффективными и невостребованными. Однако примечательна устремленность, с которой сознание совершенствует и внедряет системные инновации, несмотря на их очевидную на первых порах неэффективность. Так, первые образцы огнестрельного оружия во всем уступали луку, но это не заставило отказаться от их совершенствования. И подобные примеры можно множить до бесконечности. Внутренняя мотивация к наращиванию системной сложности как таковой оказывается сильнее принципа не только эффективности, но даже и удовольствия. Достижение нового уровня системной сложности самоценно и не требует специальных обоснований, поскольку устремленность к нему коренится не в психологемах сознания, а гораздо глубже. Она обусловлена перманентным давлением ГЭВ и потому априорна, императивна и бессознательна. Вектор ее не только не совпадает с горизонтальным адаптациогенезом, но и полемизирует с ним, что порождает в культурах мучительные коллизии между вертикальными “революциями духа” и горизонтальными стратегиями приспособленчества. При этом носители нового качества системной сложности всегда так или иначе принуждены решать и задачи адаптации, но выживание для них не столько самоцель, сколько необходимое условие для реализации нового уровня системной сложности.

Когда пионерами нового уровня системно-сложностных форм выступают носители архаического сознания, в их мифологическом мире причины, понуждающие жить и действовать не в соответствии с понятными принципами приспособления, могут корениться только в непостижимой  и неодолимой воле высших запредельных сил. С каждым шагом исторической эволюции эти причины все отчетливее выкристаллизовываются из смутных мистических интуиций и рефлектируются, устремляясь к оформлению в религиозно-мировоззренческих доктринах. Фундаментальный прорыв в осмыслении системно-сложностных ароморфозов сопряжен с феноменом дуалистической революции (о которой мы также писали на страницах журнала), и с формированием концепта будущего в оптике эсхатологической перспективы. Отсюда же проистекает и психологическая установка служения как фундаментального способа культурной самореализации. Содержание служения, разумеется, может не иметь никакого отношения к увеличению системной сложности (часто как раз наоборот), но сама психологема принесения в жертву индивидуальных и даже групповых приспособительных интересов и самого выживания ради “торжества идеи” порождена психическим режимом вертикального эволюционирования. Этот тренд, или, скромно говоря, сквозная тенденция к неуклонному наращиванию уровней системной сложности (именно системной сложности, а не сложности специализаций!) можно, по-видимому, связать с почти одиозным понятием прогресса, которое в дискурсе эмпирических исследований оказалось безнадежно дискредитировано.

Какова же корреляция между системной и специализирующей сложностью? Можно ли бесконечно увеличивать сложность специализаций при сохранении имеющегося уровня общей сложности системы? Корреляция, разумеется, есть, ее просто не может не быть. Здесь напрашивается аналогия с компьютером. Сложность программ не может бесконечно увеличиваться, если сложность оболочки всей операционной системы остается неизменной. Рано или поздно наступает момент, когда системная сложность операционной системы должна выйти на следующий уровень, причем не только для организации работы программ с уже достигнутым уровнем специализации, но и “навырост” — с учетом наращивания специализирующей сложности в будущем. Именно так обстоит дело и в эволюции культуры, где роль операционной системы выполняет ментальная конституция. Наращивания системной сложности – сквозной тренд Культуры — это прежде всего скачкового наращивания ментальных слоев, каждый из которых представляет собой относительно автономную “операционную систему” со своими “служебными” и разнообразно специализированными программами. Но ментальная сфера, в отличие от компьютера, не форматируется подобно жесткому диску. Ментальные слои исторически “устанавливаются” один поверх другого и образуют многомерную амальгаму внутренних связей, и потому отношения системной и специализирующей сложности в культурах прослеживаются далеко не так просто, как в компьютере. “Операционные системы” ментальности не просто соседствуют друг с другом под одной оболочкой, они соперничают и борются между собой, что в культурах порождает острейшие внутренние противоречия. Так, новая система, рожденная вертикальным ароморфозом “на вырост”, оказывается, как правило, плохо “притертой” к условиям материнской системы и на ранних этапах их коэволюции неспециализированный универсализм новообразованной системы неизменно проигрывает высоко специализированному “примитиву” материнской. По мере того, как новая система развивает собственные специализации, ситуация выравнивается, и рано или поздно дело доходит до полярной смены диспозиции и заката материнской системы. Но если сложность специализаций может при соответствующих исторических обстоятельствах инволюционно деградировать, то рост сложности системной нередуцируем, а в большой исторической перспективе — необратим и в этом отношении может служить социокультурным аналогом установленного Долло закона необратимости эволюции.   

 

Общая сложность всякой структуры/системы складывается из сложности самих входящих в нее элементов и сложности установленных между ними связей. Это различие обычно нивелируется обобщенным взглядом, приблизительно устанавливающим на глазок “общий уровень” сложности. Но различие, тем не менее, есть, и существенное. Разрыв между уровнями сложности не может превышать некой критической величины – иначе структура просто разрушается. Но в допустимом диапазоне соотношения сложности элементов и сложности связей могут достаточно широко варьироваться.

В русле нашей темы было бы особенно интересно выделить три типа структурной самоорганизации: моноцентрический, полицентрический и сетевой. Под центром здесь понимается не просто локальная концентрация политических (властных), административных, управленческих, религиозных или каких-либо иных социально-организационных функций. Центр — это не пространственный топос, а средоточие базовых интенций и устойчивых смысловых конструктов, образующих исторический генокод локальной культурной системы. Иное дело, что в своем эмпирическом воплощении центр стремится закрепиться в оптимальных для себя социальных, институциональных и семантических формах (включая разнообразные виды символизаций), смысловых диспозициях, а также  в наиболее подходящих точках пространства. Напомню, что от других элементов структуры центр отличается способностью не только аккумулировать интенциональные потоки и выполнять транслируемые ими функции, но и, качественно трансформируя эти потоки, направлять их вовне и тем самым оказывать индуцирующие и регулирующие воздействия на элементы структуры. Характер (но не содержание) этих воздействий определяется главным образом двумя факторами: структурной сложностью центра и его интенционально-энергетическим потенциалом. 

В каждой локальной культурной системе имеются все три типа, но доминирует всегда какой-то один. Между названными типами не существует стадиальной иерархии: каждый для соответствующей системы по-своему оптимален. Не бывает между ними и плавных количественных переходов — один тип не вырастает из другого. Условием перехода от одного структурного типа к другому выступает глубокая деконструкция целого: кардинальное упрощение (дробление, “развинчивание”) структурных элементов, упрощение сложившихся между ними связей и затем реализация нового “принципа сборки”. 

Моноцентрический тип структурообразования подразумевает способность единого центра сохранять, расширяя поле своих организующих функций, сложность синкретического типа. Дифференцирующая специализация центра неизбежно приводит к его дезинтеграции, размыванию и утрате доминантного положения. Неслучайно в социоцентрических обществах авторитарного (с монархической формой правления или его аналогами) и в особенности имперского типа самонастройка культуры блокирует дифференциацию функций персон или институтов, репрезентирующих центр. Так, собственноручное занятие письмом в ряде традиций считалось “не царским делом”, а имперские столицы никогда не выделяли и не выносили за свои пределы специализированные структуры, при этом не считаясь ни с какими рациональными резонами. Последние подталкивают столицу-мегаполис к разгрузке, к вынесению вовне структур, самостоятельно выполняющих определенные наборы функций, и общества, не боящиеся усиления полицентризма, на это идут. Но моноцентристская установка сохраняет синкретическую сложность центра любой ценой. Обычно это кончается неконтролируемым распадом “перегретого” центра и децентрализацией всей системы. Именно так — наращивание синкретической сложности единого центра не переходит плавно в полицентризм, расслоение моно-центра всегда деструктивно. Отсюда стремление моноцентрических локальных культурных систем бесконечно удерживать синкретичность/сакральность репрезентируемых центром базовых оснований, ядерных смыслов и ценностей. Отсюда и болезненная неприязнь к любого рода рефлексиям и рационализациям — вернейшим признакам расслоения интуитивно схватываемой синкретичности.

Неизбывное противоречие между адаптацией и самосохранением выражается в рассогласовании типов сложности центра и периферии. Инертный центр удерживает меру синкретизма, полученную при рождении системы в результате вертикального ароморфоза, и потому структурный принцип здесь господствует над функциональным. Сдерживаемая ригидной структурой полифункциональность, развивается преимущественное под ее синкретической оболочкой На периферии же торжествует эффект Болдуина: функциональные изменения опережают структурные. Здесь, на территории доминирования адаптивно-сециализирующего (горизонтального) эволюционирования  развитие новых функций стимулирует усложнение структурных связей, которое, в конечном счете, усложняет и сами элементы. В результате фронт усложнения оказывается направленным от функции к структуре и движется от периферии к центру. Неслучайно в эпоху глобального кризиса I тыс. до н.э. новаторские сотериологические и близкие им мировоззрения зарождались, как правило, на периферии. Вот почему центр как элемент системы нередко оказывается менее сложным в сравнении с периферией. Особое значение здесь имеет отношение системного центра к материалу избыточного разнообразия, который неизменно накапливается на периферии системы, тем самым увеличивая если не актуальный, то по меньшей мере потенциальный уровень сложности.

Если центр ригиден настолько, что стремится любой ценой подавить избыточное разнообразие, то он тем самым блокирует потенциал развития системной сложности. В этом случае система уподобляется организму с узко специализированными функциональными органами, который оказывается совершенно беспомощным в случае неожиданных изменений среды. Иное дело, что локальная разблокировка может проходить явочным порядком, т.е. без санкции центра. Таким образом, например, в СССР, особенно в его последний период, происходила рецепция западного культурного материала. Когда волна усложнения (во всех значениях) докатилась до центра, система умерла.

Если же центр более гибкий и готов, сохраняя свой уровень системной сложности, усложнить внутрисистемные связи посредством включения в них материала периферийного разнообразия, то общий диапазон адаптационных возможностей системы повышается. Нередко тенденция к усложнению связей вопреки природе структурных элементов и “воле” центра захватывает и диссистемный материал, инициируя развитие новой, альтернативной системы внутри материнской. Такое развитие, однако, далеко не всегда завершается полным вызреванием альтернативной системы. Она может “застрять” на любом уровне развития, что порождает, если речь идет об обществе, феномен раскола. Примерами последнего в современном мире могут служить, по С. Хантингтону, Россия[4] и Турция. Латентный же раскол, вызванный разрывом между уровнем сложности системообразующих элементов и сложностью связей, включающих в себя также и диссистемный материал, наблюдается во многих общества, и не только моноцентрических. 

В структурах полицентрического типа структурная сложность центров уступает, как правило, сложности связей. Полицентричность здесь образуется вследствие десинкретизации и дезинтеграции центра и дифференцированного распределения его функций по нескольким “филиалам”. При этом каждый из них, сохраняя реликтовую синкретическую универсальность, при определенных обстоятельствах способен воспроизвести общесистемное целое. Такими обстоятельствами могли быть перемещение из одного субцентра в другой сакральных персон, символов, институтов, изменение торговых или паломнических путей, военное и политическое соперничество, внешние вторжения и др. Функциональная взаимозаменяемость центров, отражая диффузность культурно-генетического субстрата культурной системы, присуща структурам/системам, в которых несущим каркасом выступают именно внутренние связи с присущими им уровнем и характером сложности. Такие структуры гибки, подвижны, открыты к рецепции инородного материала. Так, в полицентричной Западной Европе Темных веков одной из ключевых форм культурно-смысловых связей, сохраняющей относительную сложность, была античная традиция образования, через которую главным образом и осуществлялась рецепция античного культурного гумуса. При этом сложность связей устойчиво опережала сложность структурных элементов культуры — по меньшей мере, до эпохи городской революции и наступления зрелого Средневековья.

Как и всякий тип структурообразования, полицентризм имеет и свои слабые стороны. Резкое упрощение или разрыв стандартных межэлементных связей делает структуру/cистему аморфной, рыхлой, неустойчивой. В предельном случае она превращается в агрегат или конгломерат дезинтегрировнных или слабо и неустойчиво связанных меж собой элементов. Такую картину можно наблюдать, например, при распаде любого рода временно интегрированных полицентричных сообществ, объединенных некими общими культурными кодами: локальных групп кочевых скотоводов или вольных городов средневековья, этнокультурных анклавов в мегаполисах или фирм и корпораций в современной мире рынка и бизнеса.  

В сетевом типе структурообразования не столько элементы образуют меж собой связи, сколько сами они (элементы) представляют собой сгустки связей[5]. Здесь “перекачивание” уровня сложности из элементов в связи достигает максимума. Наиболее гибки, подвижны, лабильны сетевые структуры с дрейфующми центрами или вовсе без таковых. Сложность в таких структурах/системах не кристаллизуется в дискурсе Должного и его сверхценных культурных формах и символах. Такое структурообразование становится возможным вследствие использования синкретической сложности элементов: ситуативно принимая на себя те или иные функции, они сохраняют свою синкретическую неспециализированность. Специализация, разумеется, есть, и нередко весьма узкая и глубокая. Но она в целом, обратима, и этим сетевые структуры в корне отличаются от центрических, где переход синкретической сложности в комплексную выступает генеральной тенденцией.  Тенденция эта побеждает и становится необратимой, когда дифференцирующее комплексное усложнение проникает внутрь самих элементов структуры, тем самым меняя их онтологию. 

Поясню на примере. Чем проще организована ментальная сфера индивидуума как единичного элемента социальной структуры, тем легче культуре удается его специализировать, “заточить” под выполнение определенных функций. Изначальным “чистым листом” здесь выступает “однослойная”, цельно-синкретичная и абстрактно-универсальная ментальность архаика. Надстраивание над ней второго структурного слоя ментальности в эпоху дуалистической революции кардинально усложнило всю ментальную сферу. Одновременно открылись новые горизонты саморелизации индивидуума в культуре, и развернулась новая номенклатура специализаций, основанных на парадигме служения. Последняя стала синкретической психологемой, определяющей идентичность постосевого человека. В ее сложностной оболочке развивалось пространство паллиативов между свободными альтернативами самореализации и жестким детерминизмом специализаций. На одном полюсе был, условно говоря, Конфуций, понимающий, что “благородный муж не подобен вещи”, но служащий “исправлению имен” и возврату к правильному порядку вещей в древних династиях. На другом полюсе — рядовой солдат бесконечной войны с Мировым Злом (Хаосом, Врагом и т.п.), служащий соответствующей инстанции, репрезентирующей Должное и Благо: царю, родине, городу, богу и т.п. Причем служение осуществляется не по собственному выбору, а в соответствии с навязанной культурой специализацией.

При таком положении дел нарастающая комплексная (дифференцированная) сложность ментальности индивидуума как элемента социокультурной структуры/системы опережает, особенно в центрических образованиях, усложнение системы связей. Увеличение разрыва порождает напряжение в системе, ответом на которое выступает ее кардинальная трансформация. Ментальность как структурный элемент системы претерпевает вторичное упрощение и своего рода “неосинкретизацию”, а “точки роста” перемещаются в систему межэлементных связей. Исторически такое состояние наблюдается, например, в Европе на стыке поздней античности и Тёмных веков. Но поскольку рост числа и усложнение общесистемных и функциональных связей не может не коррелировать с онтологией элементов, усложняется и она. Ментальная структура становится трёхслойной. Этот шаг к “новому универсализму” порождает ментальный и социокульутрный тип новоевропейской личности и инициирует полемику между парадигмой служения и становящимся принципом свободной самореализации. Социологическим планом этой полемики явился контрапункт свободной творческой личности и “одномерного” массового человека.

Глобальный культурно-антропологический кризис современности обнаружил исчерпанность эволюционного развития в прежних диспозициях сложности элементов и связей, и тенденция к отказу от центрических структур в пользу сетевых определенно устремлена к новому универсализму. Уже явился новый культурно-антропологический тип, не идентифицирующий себя “намертво” с теми или иными социокультцрными функциями или с парадигмой служения, а легко дрейфующий по этим функциям, как бы пропуская их сквозь себя. Такой тип неосинкретической сложности ментальности имеет огромный потенциал “валентности” — способности и осваивать, и комбинировать функциональные специализации, не “прирастая” к ним и не сливаясь с ними, утрачивая индивидуальность. Дрейф в сложностном пространстве системных связей в значительной степени снимает напряжение между принципами свободы и специализации, или по меньшей мере находит между ними компромисс, возможный, напомню, лишь при условии неосинкретического характера ментальной сложности. Десинкретизация ментальности и дифференцирование ее функций делает актуальным выделение и усиление центра[6] как инструмента вторичной интеграции обособившихся форм и связей. Так в истории происходило неоднократно. Но сейчас, похоже, главные тенденции направлены в противоположную сторону.           

 

Дифференцирование эпистемы сложности даже по любому одному из приведенных выше оснований опровергает расхожий тезис о том, что одним из сквозных трендов социокультурной эволюции стало наращивание интеллектуальной мощи. Земледельцы далеко не всегда “интеллектуальнее” охотников и собирателей – просто эти два типа интеллекта качественно различается по сумме их системно-сложностных характеристик. А если различие это игнорировать, то критерий интеллектуального развития вообще обессмысливается. Впрочем, без уточнения того, о каком типе сложности идет речь, “подвисают” и многие другие кажущиеся самоочевидными критерии. Определение некоего обобщенного уровня сложности, который “на глазок” складывается из разнородных и несоизмеримых меж собой явлений, проблематично даже для факторного анализа с его “ползучим эмпиризмом”.

Приведенные выше заметки не претендуют, однако, на роль методологического руководства по “окончательному” решению проблемы сложности. Это всего лишь начало большой и, простите за каламбур, сложной работы по выработки новой эпистемологии для изучения культур.

 

[1] Идея вертикального типа эволюции перекликается с философской концепцией эмерджентной эволюции с ее скачкообразным появлением новых качеств – эмерджентов – образующих, соответственно, новые уровни существования. Новые эволюционные уровни, непредсказуемые и не выводимые количественно из предшествующих им форм, возникают, согласно эмерджентной концепции, благодаря некой устремлённой к развитию нематериальной силе. В этом пункте, как впрочем, в некоторых других, смыслогенетическая теория имеет свою точку зрения.

[2] Многие авторы приравнивают культурно-историческую эволюцию к социальной, упуская из виду, что социальность имеет место и в животном мире и связывание феномена социальности исключительно с человеком давно стало анахронизмом. Во избежание путаницы буду называть антропный (постприродный) отрезок глобальной эволюции не социальной, а культурной или культурно-исторической эволюцией. 

[3] Впадающая в противоположную крайность психоаналитическая культурология, редуцирующая культурное к психическому, стоит особняком, и ее идеи представителями других направлений обычно не учитываются.

[4] Раскол в российском обществе, без всяких, впрочем, соотнесений с Хантингтоном исследовал А.С. Ахиезер. 

[5] Здесь вспоминается страшноватая сентенция Маркса о человеке как совокупности общественных отношений.

[6] Эти процессы, как правило, сопровождаются сакрализацией стремлению психологически привязаться к метафизически понимаемому онтологизму. 

Комментировать Всего 9 комментариев

Очень интересно, но масса неочевидных и не всегда убедительных допущений. "вертикальное [эволюционирование может связываться ]— с принципом Дана — цефализацией." Безусловно, цефализация - пример вертикального эволюционирования, но вертикальное эволюционирование никак не может быть редуцировано до цефализации. Имхо.

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Насколько я понял, автор ее упоминает только в качестве примера.

Так и я - в качестве примера......того, на какой зыбкой почве построена аргументация автора. Но это не означает, что я "не согласен". Очень много правдоподобного.

С моей точки зрения, текст невыносим и неудобочитаем , причём с самого начала , с утверждений  совершенно неочевидных диагнозов (одно легковесное упоминание Гегеля чего стоит ), и дальше чем дальше в лес, тем больше дров . Наукообразность, помноженная на внутреннее раздражение автора по поводу того, что все идёт в науке и в мире не так, как ему бы хотелось. 

внутреннее раздражение автора по поводу того, что все идёт в науке и в мире не так, как ему бы хотелось.

- думаю, автор достаточно высокомерен. чтобы не раздражаться из-за таких пустяков :) (это не упрёк, если что. На Снобе грех упрекать в снобизме.)

Спасибо, что прочитали, дороой МА. Я хотела Вас позвать, но я знаю, Вам сейчас некогда.

"Легкомыслие", мне кажется, от стремления быть "популярным", понятным. Вообще текст похож на аннотацию, "краткое содержание" более серьезного текста. Быть понятным - тоже искусство, может быть, не вполне освоенное автором.

А с Гегелем Андрей очень дружил, насколько я понимаю. Поэтому так "легковесно", по-приятельски.

Дорогая Анна, тема важная, поэтому я и без призыва, сам пришел ;) но сам текст совершенно невыносим с моей точки зрения , не труден,  а именно...невыносимо  претенциозен почти  в каждой фразе, почти в каждом терминологическом, интонационном и логическом повороте. Если у меня найдутся силы, попробую ещё раз. Может быть смогу что- то возразить и в содержательном плане. 

В зависимости от ваших оценок я решу, стоит ли выкладывать 2-ю часть.

- это, кажется, единственная сетевая публикация этого текста? Этого нет ни на сайте журнала, ни на авторском сайте Андрея Пелипенко? Тогда вопрос не в наших оценках, а в том, чтобы "рукопись не сгорела", ведь под угрозой этого живет вся бумажная литература.

И если так уж нужны оценки. то нмв текст в достаточной степени "провокативен", вызывает желание поспорить, не согласиться. (кажется, некоторых это злит :) ) И это правильно, так и нужно писать о спорных вопросах.

Текст плох стилистически, это  и "злит", дорогая Анна. Даже у такого въедливого и терпеливого читателя-перечитывателя как я быстро теряется доверие к мысли и желание за ней следовать. Но я присоединяюсь к Вам в вопросе о публикации. 

Хороший довод, мне он не приходил на ум. Сетевой версии у журнала нет. Так что помещение статьи сюда оказывается единственным способом ее "прописать" в сети. Коль так, то буду готовить 2-ю часть. Ради интриги замечу: речь там идет о борьбе между мужским и женским началами.