Все записи
20:22  /  29.06.18

964просмотра

Скончался Леонид Невлер

+T -
Поделиться:

Лишился я мудрейшего из собеседников.

Кое-что о нем я написал здесь https://snob.ru/profile/30159/blog/116475 Большая часть его размышлений осталась в рукописи. Надеюсь, что вдова Инга Ильинична Розовская со временем ее опубликует. Сам же он от того решительно отказывался. А я не берусь написанное там "своими словами" пересказать. Прежде всего потому, что содержанию его мыслей подобает язык, по его же словам, принципиально темный. Такой язык сам он, будучи, помимо прочего, прекрасным литератором, в совершенстве освоил.  

Под вышеприведенной ссылкой также одна из двух его статей, впервые появившихся в "Знании-сила". Вторую под названием "Социология мафиозности" на "Снобе" я выкладывал в комментарии, но он почему-то исчез. В сети же ссылки на нее я не нашел. Буду признателен тому, кто сумеет ее оттуда выловить и мне покажет. Тогда ее сюда вставлю.

Нынешний расклад в России, да и всю ее историю Леонид Ильич осмысливал на уровне головокружительно глубоком. Неужели таких в стране больше нет и уже не будет?! 

 

Комментировать Всего 6 комментариев
Леонид Невлер. Социология мафиозности.

Леонид Невлер

Социология мафиозности

(По книге Эла Ньюлера «В сторону мафиозности»)

“Знание – сила”, 1993, № 12, с.2-10

Есть понятия, которые, будучи образованы от терминов четких и узаконенных, означают нечто размытое, но никаким иным образом не определимое. «Шизоидность», например,— это вовсе не то, что болезнь, на которую страшное слово как будто бы намекает. В медицине оно означает лишь, как бы сказать, склонность характера, странности поведения. Врачи еще спорят о шансах шизоида стать шизофреником. Но его реакции не могут быть системно описаны без указания на болезнь как модель для сравнения.

Примерно в такой же ситуации мы находимся сегодня со словом «мафиозность». Судя по контекстам, оно редко употребляется для характеристики самих мафиози, то есть членов преступных групп. Скорее наоборот — «мафиозным» может быть назван писатель, оголтело разоблачающий пороки своих оппонентов, чиновник, политический деятель, директор завода — короче, обычные люди, занимающиеся вполне уважаемым делом, но ставящие какой-то невысказываемый интерес выше законов и принципов.

Ближе всего к слову «мафиозность», конечно же, термин «коррупция», который мог бы быть даже поставлен рядом в синонимическом словаре. Однако он явно уступает в объеме значения: коррумпированными обычно мыслятся верхние, как теперь говорят, эшелоны власти, в то время как мафиозность — черта, характеризующая поведение разных членов исследуемого социологом коллектива, вплоть до уборщицы.

Другим претендентом на тот же смысл следовало бы считать русскую по происхождению «групповщину». Но и она не идет ни в какое сравнение. Ведь групповщина имеет отношение к чему-то явному, видимому, скажем, борьбе одной части театра с другой. Мафиозность же (и это, пожалуй, важнейшее ее качество) предполагает латентность, потаенность принадлежности человека к какому-то клану, о котором ни он сам, ни окружающие могут вообще ничего не знать.

Видно, допустим, что областной прокурор проявляет заботу о каком-то малолетке, сыне той самой уборщицы, обвиняемом в изнасиловании. Но каким путем прошли по цепочке скрытые связи от кого-то к кому-то и вышли на прокурора, не знает ни он сам, ни уборщица, вообще никто. А ведь связи эти, будучи однажды задействованы, уже существуют, возможность дальнейших взаимных незаконных услуг уже предписана.

Можно ли назвать такую цепочку «социальной группой»? В социологическом смысле — да, а на деле... Скрытые связи идут прихотливо, по логике случая, втягивая людей, которые, как говорится, рядом не сядут. Мы могли бы привести и другие почти что синонимы слову «мафиозность», но все они — скажем сразу — не покрывают богатства русской семантики, привившейся к итальянскому корню. Похоже, наш слух пленяется именно метафорической неопределенностью. Услышав, что кто-то ведет себя мафиозно, мы сразу опознаем, о чем идет речь. Но то, о чем речь, дано нам как жизненный опыт, а вовсе не что-то осознанно сформулированное и понятийно усвоенное.

Примерно с таких рассуждений начинается книга американского советолога Эла Ньюлера «В сторону мафиозности»,  выпущенная в 1991 году университетским издательством «О. К. University Press» небольшим тиражом.

Автор ставит перед собой задачу проникнуть в тайну советского общества, объяснить то, чего американцы, сталкиваясь с «русскими», систематически не понимают. Приводя многочисленные интервью о  попытках наладить деловые контакты с «русскими бизнесменами», автор признается, что «...сам встает в тупик перед этим принципиально иным, чем на Западе, способом восприятия партнера как  подельника» (с. 9). «Я не могу,— заключает он,— описать это явление,  которое назвал мафиозностью, набором признаков. Скорее, тут подошло бы другое определение. Это просто то, что распространено в пределах ни много ни мало одной шестой».

Первую часть книги занимает критический анализ советских  публикаций (в основном газетных) о так называемых «мафиях» —  преступных образованиях, включающих в себя не только профессиональных уголовников, но и работников милиции, торговли, госаппарата и так далее— вплоть до самых высших.

Автор замечает, что, несмотря на обилие смачных подробностей, эти публикации лишь затуманивают суть дела, ибо проводят  аналогию между так называемой «организованной преступностью» в СССР и западным гангстеризмом. «Когда изучаешь дела такого типа, кружится голова от невозможности проследить, где кончается уголовник и начинается государственный служащий. В западных демократиях профессиональные гангстеры выделены из нормального общества —  советская мафиозность разлита, не локализована, не привязана к  определенному роду занятий. Гангстерские группы замкнуты — мафиозные образования стремятся заполнить все общество от грузчика до  министра, не оставляя никого, кто был бы вовне» (30).

Невозможность определить границы мафиозных образований  приводит автора к заключению, что надо, так сказать, сменить оптику. Нет никакого смысла заниматься формальным описанием портрета преступника там, где любой чиновник или врач, дожидаясь взятки, отказывает в праве на существование каждому, кто не способен ее дать. «Тут надо зайти с другой стороны. Сегодня много пишут — в том числе и в советской печати,— что старая система регулирования не способна работать. При этом никто не раскрыл нам, как же все-таки она работала в течение пятидесяти лет» (41).

С точки зрения советолога, Сталин создавал не «командную», а  именно «мафиозную» экономику, отстреливая и сажая людей, не  способных к двоемыслию. Будучи профессиональным революционером,  налетчиком, конспиратором, ои перенес все усвоенные в молодости  принципы подпольной организации в политическое и хозяйственное  управление. «В тридцатые годы сверхценным понятием становится  «верность», основанием для расстрела — «измена» или «предательство». Хотя эти и подобные им представления одевались в идеологические стереотипы, мы не можем не поражаться совпадению этой идеологии с типичными кодексами преступных групп» (57).

Пониманию роли диктатора в становлении мафиозной структуры мешает, по мнению автора, то, что сам «вождь народов» жестоко расправлялся с автономной от государства преступностью. «Не только крупная кража, но пара шнурков, вынесенная с обувной фабрики, могла быть вещественным доказательством для расстрела. Однако такая жестокость не должна обманывать нас. Ибо речь идет о начальном этапе, детстве системы, которая еще не обнаружила в тот период, так сказать, вторичных половых признаков» (59).

Процесс возмужания, если следовать этой метафоре, наступает как раз после смерти диктатора, когда структура, им выращенная, распространяет этику скрытого действия и двоемыслия на все общество. Люди поразительно быстро привыкают делать одно, думать другое, участвовать в тотальном воровстве и обмане и в то же время как бы не знать об этом вообще ничего. «Нам трудно представить себе систему, — рассуждает Эл Ньюлер, — когда каждый работник, какое бы положение он ни занимал, не только имеет право, но и обязан нарушить закон, совершить подлог, получить свою часть ворованного, потому что иначе он будет признан в коллективе чужим. Американцу такая постановка дела казалась бы полным абсурдом. Но в советской системе она является одной из основ социальной солидарности. 

Взаимное попустительство в нарушении закона, приобщение к общей тайне или, если хотите, общему преступлению (поскольку все организовано так, что каждого можно привлечь к суду вследствие расхождения закона и практики) — гораздо более крепкая основа социальной  консолидации, чем все, что знают демократические структуры,  рассчитанные исключительно на сытую жизнь» (121).

Первая часть книги заканчивается анализом вертикальных  «цепочек», ведущих от самого низа доверху и обратно (в одном направлении в виде криминальной дележки, в другом — в виде заступничества или, наоборот, наказания за измену). Мы не будем на этом  останавливаться, так как после шумных разоблачений последнего времени  читатель представляет себе, о чем идет речь. Отметим только интересное предсказание (вернее, предположение) автора. Падение социализма, по его мнению, означает не опрокидывание, а укрепление этой системы.

«Прорастание мафиозных структур сквозь всю толщу общества вошло в противоречие с непомерными масштабами тотальной имперской  централизации, — считает социолог. — Мафиозность как структура  скрепляющих связей имеет пределы объемов. Требование территориальных и прочих автономий означает не демократизацию в западном смысле, а совершенно особый способ организации социального целого, остающийся для нас пока непостижимым» (150).

Из-за этой непостижимости, продолжает Э.Ньюлер, мы все время принимаем одно за другое. Например, довольно загадочными остаются так называемые национальные выступления в разных концах страны. «Наружу выходит лишь всем понятная причина — «взрыв  национализма». Но более пристальный анализ методов погашения этих взрывов показывает, что под ними скрываются конфликтующие группировки, которые демонстрируют таким образом претензию на реальную власть. И российские руководители это знают. Военное вмешательство для них — лишь способ заставить конкурирующие силы договориться и поделить сферы влияния» (151).

Не меньшая ошибка, считает ученый, — переносить на бывшее социалистическое общество представление о классах и партиях. «Все это вроде бы есть. Но не они составляют основу структуры... Самое ценное в мафиозности — ее сокрытость от глаз. Она стала в советском обществе как бы его второй природой. Она скрепляет все видимые — формальные и неформальные — структуры, скрепляет общество,  проходит насквозь» (161).

Но самая интересная часть книги Э.Ньюлера — не та, где он прослеживает конфигурации мафиозных цепочек, пронизывавших советское общество снизу доверху.

Ведь если бы дело сводилось к структуре, то перестройка (которую автор описывает как «изменение правил игры между законом и нарушением») дала бы надежду на их исчезновение. На деле они лишь усиливаются. «В течение долгих десятилетий под покровом могучего панциря тотального государственного устройства формировались скрытые связи, гигантский социальный андеграунд. Теперь эта запутанная структура выходит наружу. Но она не теряет своих подпольных навыков и криминальных характеристик» (170).

Чтобы понять, в чем тут дело, говорит социолог, надо выявить «этическую парадигму советского общества». В свое время М.Вебер,  анализируя дух капитализма, нашел его истоки в протестантской этике. Как бы повторяя его исследование, Э.Ньюлер пишет: «Мафиозность сегодня — стиль мышления, а не только способ организации... Мы не должны связывать мафиозность только с какой-то направленной деятельностью по обогащению. Люди, которые практически ни к каким мафиям не принадлежат, демонстрируют в этом обществе клановый стиль интерпретации фактов. Мафиозное самосознание дает им, видимо, необходимое чувство уверенности и найденного смысла, как когда-то давало сословное» (201).

Западное общество боится мафиозности генетически. Там она  воспринимается как угроза идеалу свободной личности. «В  социалистическом — любой борец, даже против мафий, тут же обрастает  собственным кланом. Нет прививки, иммунитета против клановости, какой воспитывается в человеке индивидуалистической культуры. Люди  чувствуют себя уверенно, лишь если они — часть какой-то компашки» (206).

К. Карра. «Скульптура, избиваемая своими моделями».

Подчеркнем еще раз: интересность книги была бы гораздо ниже, если бы автор мерил мафиозность только прагматической  результативностью. «Любой подмастерье, простая посудомойка, находящаяся на нижней ступени социальной лестницы, тут же сообразит, где и как нужно промолчать, как себя повести, и это отнюдь не объясняется  необходимостью двигаться наверх или какой-то вынужденностью. Дело обстоит не так, что если бы «дали волю», люди вели бы себя по-другому, отказались от мафиозности. Нет, это уже просто черты социально ограненной личности» (207).

Такая гипотеза дает автору право применять модель преступной организации для понимания «русского способа делать дела». Опираясь на многочисленные разговоры с российскими эмигрантами, он заключает: «Какой-нибудь рядовой сотрудник министерства культуры может ничего сверх зарплаты не получать, ничего не выгадывать, но анализ его действий и реакций показывает, что ведет он себя по тем же принципам, что член мафии, и разгадать, расшифровать, предсказать его действия можно лишь исходя из этики преступных связей. Только такой подход позволяет понять, почему в этом обществе одни делают карьеру, другие — нет, хотя по способностям, компетентности и так далее все должно было бы быть наоборот» (208).

Что подобный тип личности и вправду поощрялся во все периоды советской истории, достаточно известно. Неожидан вывод, который делает социолог для объяснения этой многолетней социальной эволюции. Анализируя советскую историю, он пишет, что «борьба за нового человека имела квазирелигиозную основу — веру в некое  предназначение, или, точнее, некий завет, который по сумме признаков гораздо больше напоминает сговор с Дьяволом» (213).

Мы не будем здесь пересказывать историософские умозрения американского исследователя; на взгляд нашего читателя, они  довольно наивны. Заслуживает внимания другое — анализ привычной для нас хозяйственной практики, увиденной сторонним глазом.  Материалом опять-таки послужили многочисленные интервью западных бизнесменов и русских эмигрантов. Вот вкратце лишь два наблюдения. «Западный человек верит в рационально составленный договор — русские полагают, что любой контракт, скорее всего, будет нарушен... Как в воровских шайках договор недействителен, если не скреплен подписью кровью, так у российских бизнесменов заключение сделки сопровождается странными ритуалами, напоминающими народные представления о черте, живущем в бане. Вас непременно везут в какие-то законспирированные места — загородные дома, закрытые рестораны, сауны. Гораздо удобнее было бы встречаться в обычном офисе. Но нет, их влечет в охотничий домик. Это какая-то  эстетика, соединяющая кич с чертовщиной» (222).

Другое наблюдение касается неверия «русских» в капиталистический (протестантский) принцип рациональности. Факты, на основании которых делается такое утверждение, нам известны, но посмотрите, какая интерпретация! «Часто оказывается,— замечает исследователь,— что сбывать товар можно было и поближе, хранить более рациональными способами и так далее. Связи строятся, преодолевая пространства и существующую иерархию, по какой-то почти неуловимой заданности, воспроизводящей невидимую структуру, как идеальная спираль наращивает панцирь улитки. Но только такие структуры обладают в этой культуре качеством устойчивости» (219).

Надеемся, читатель домыслит другие наблюдения, позволяющие автору прийти к выводу относительно «российской демонократии». Вот его заключение:

«Когда я веду себя мафиозно, я даю своему собеседнику понять, что то, что мы говорим,— это еще не все; своими экивоками мы обхаживаем некое неназываемое божество, как бы танцуем в его присутствии. Божество не услышит, если мы не будем исполнять этот танец... Мафиозные способы поведения лишь на поверхности кажутся иррациональными. На деле же они продолжают ту духовную традицию, которую советские историки изучали под именем «карнавализации». Слово это не случайно стало особенно популярным в  культурологических исследованиях семидесятых годов» (231).

Примененная автором методика — приведение социального феномена к культурному — позволяет ему утверждать, что склонность к мафиозности «столь же функционально объясняется потребностью в  искажении картины мира, сколь и пошлой прагматикой». Мысль бесспорная. Но интонация ее формулирования показывает нам, что в этом месте автор не свободен от какой-то старой научной полемики.

Объяснять мафиозность только прагматической потребностью действительно нельзя. Но и противопоставлять ее духовные истоки чисто практическим — тоже. Скорее можно сказать, что «клановое  самоощущение» дает человеку все сразу, стягивая в один узел и выгоду, и карьеру, и защищенность, и уверенность, и жест, и интонацию, и стиль мышления, и победное поведение, и смысл жизни — все, что в конечном итоге может быть объяснено как угодно: хотите — кризисом  социальной структуры, хотите — прагматикой, а хотите — в смысложизненных категориях.

Другое дело, что выявление типа духовности, резонирующей с мафиозной этикой, небезразлично. Но для чего? Чтобы предсказать  результат перестройки? Пусть простит нас американский  исследователь, но тогда ему следовало бы отказаться от некоторых  моральных стереотипов.

В основе его книги лежит скрытая предпосылка, что только  протестантская этика ведет к эффективному капитализму. Он, естественно, этого прямо не утверждает: сегодня странно было бы такое писать, имея тихоокеанский опыт. Сложность, однако, в том (сложность, заметим, для американца), что японская корпоративная этика это, как бы  сказать, «что-то хорошее», в то время как мафиозная — нечто плохое, не вяжущееся в его представлении с таким замечательным строем, как современный капитализм.

Одно замечание социолога показывает, однако, что он догадывается об этой слабости своей позиции. Он пишет: «Судя по всему, одна из идей перестройки в Советском Союзе — вызвать у нас комплекс  победителя в третьей (холодной) войне. Но зачем? Зачем? Не напоминает ли эта униженность умную тактику Кутузова, сдавшего Москву  простодушным французам? Современный мир рассчитан на обновление, в нем выигрывает тот, кто был побежден» (297).

К сожалению, эта мысль не получает в книге никакого развития. И видимо, неслучайно. Ведь чтобы продолжить ее, надо расстаться с некоторыми этическими догмами, мешающими человеку  просветительской чеканки провидеть будущее. Духи истории, судя по проявлениям современной культуры, не столь моралистичны.

Книга заканчивается общей теорией латентных социальных связей. «В преступной банде, — пишет Э.Ньюлер, — открытой является сама ее скрытость, что делает ее предметом всеобщего детективного интереса. «Нормальная» же, «обыденная» мафиозность обладает свойством социальной латентности, то есть повальным отсутствием  интереса к ней. Ее не только никто не изучает, о ней как бы все знают, но никто не говорит. Она существует на правах социального  бессознательного» (331).

Именно тут — центр научной концепции социолога. Если бы общество согласилось признать свои мафиозные принципы, узаконив их или  преследуя, они тут же потеряли бы силу, ибо сам источник социальной регуляции социалистического типа связан с их невидимостью и неосознаваемостью. «Вопрос, следовательно, в том, почему общество этого не делает. Но ответ на него будет характеризовать лишь собственную концепцию того, кто возьмется отвечать. Тут мы вступаем в  пространство научной концептуализации, теряя предмет социологического исследования. Мне лично,— заключает автор,— этим заниматься  неинтересно» (340).

Итак, основная идея книги — как бы автор ни отказывался от ее «концептуализации» — в том, что главной социальной скрепой, тем, что превращает людей в связное целое, является в нашем обществе «мафиозность». Прочие не исчезают (хотя, например, недавно распространенное понятие «земляк» сегодня совсем не встречается), но  обнаруживают явную тенденцию к затуханию. Профессиональная или  культурная общность, не говоря уже о классовой (в марксистском понимании), теряет консолидирующую потенцию. Исчезает и мифология индивида, противопоставляющего себя всем и в этом противопоставлении черпающего силу для социально эффективной деятельности. Проблематичными остаются лишь национальная и молодежная  общности, зато явно усиливается мафиозность, которую мы обнаруживаем повсюду «в кланово выгодных смещениях и  переименованиях, формирующих картину мира».

Что ж, это факт. И хотя автор отказывается от «пустопорожней концептуализации» этого факта, сама методика анализа делает это за него: «Сейчас в России демократы-рыночники и коммунисты замкнуты друг на друга, вместо того чтобы бороться с мафиями. Тем самым они создают лучшие условия для укрепления последних».

Если смотреть в социологическом плане, это наблюдение содержит в себе предсказание о будущей идеальной структуре российского общества. Ни тоталитарная диктатура, ни демократические  институты не могут обеспечить его нормального функционирования. «Спор между сторонниками того или иного пути представляет собой лишь выбор оболочки, наиболее удобной для интеграции всех элементов общественного устройства,— от какой-то (возможно, западнической) идеологии снаружи до мафиозной тайной спайки изнутри».

1991 год

От редакции

Когда реферат книги американского советолога был уже подготовлен к печати и редакция приступила к сверке цитат, обнаружилась странная ситуация: ни такой книги, ни каких-либо сведений об авторе мы найти не смогли. Естественно, что редакция потребовала объяснений:

— Вы сделали реферат по несуществующей книге? 

— Скажите точнее: по книге, которую мне бы хотелось прочесть. Это ведь старая наша традиция — в застойные годы, сидя дома, мы придумывали целые библиотеки: из журнальных вырезок и машинописных копии составляли конволюты, сами делали переводы,  рефераты. Я тоже этим много занимался. И теперь, когда многое издается, я не только покупаю книги, но и придумываю те, которых нет, но должны быть.

— А что вам мешало написать ее под своим именем?

— Ну представьте: некий ученый, сидя в сегодняшней Москве, пишет, что, по его наблюдениям, вся надежда России... на мафию. Что демократы и новые предприниматели фактически пробивают дорогу не демократии

западного типа, а мафиозной метаорганизации социума. Что подлинная борьба сейчас идет не между национал-коммунистическим и демократическим проектами, а между диктаторским и мафиозным методами контроля. И наконец, что только мафиозность дает России шанс на победу в ее вечном соревновании с Западом. Как вы себе представляете «авторское» исследование, которое прямо обнажило бы такую позицию? Его не только невозможно осуществить, но даже помыслить.Я, например, никогда не решился бы это написать. А вы — напечатать. А читатель — прочесть без возмущения. Меня, думаю, просто прикончили бы, как автора, разумеется. Причем именно потому, что искали бы, к какой «мафии» я принадлежу.

— Все, что вы говорите, очень странно. Мы привыкли считать, что работа «в стол» — дело прошлого. Сейчас в России всех печатают, цензура отменена...

— Ничего подобного. Отменена цензура государственная, но осталась идеологическая. Мы продолжаем жить в идеологизированном пространстве, а оно никак не способствует мыслительной деятельности. Все, что я говорю о мафии, неново по отдельности, по крохам. Недавно по телевизору редактор журнала «Человек и закон» сказал, что, по его прогнозам, мафия займет на следующих выборах 95 процентов мест в депутатском корпусе. А один из руководителей московской милиции — что с мафией «пора договариваться». Все это вроде бы ведет к одному выводу: в ситуации бессилия власти мафия — единственная сила, способная навести порядок. Но чем отличается мышление по крохам? Оно не требует философской конструкции, ясного видения происходящего как модели, резонирующей с исторической и культурной перспективой. Разумеется, как человек я не могу не осуждать мафию, не желать ей поражения. Но как ученый, пытающийся видеть реальность, вынужден признать, что этот мой американский социолог совершенно прав.

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев, Борис Цейтлин

Очень грустная новость — о кончине Леонида Невлера. Я встречался с ним раз или два, в 1984 или 1985, когда он работал в ж. "Декоративное искусство" и, как редактор, вел мою статью  "Реалогия - наука о вещах"  (1985, №6) и целый куст последовавших откликов и статей других авторов о лирическом музее, мемориале вещей.

Он был мыслящий и благожелательный редактор, но запомнился только эпизод: я зашел в редакцию (кажется, на ул. Горького, т.е. Тверской) в середине дня — и Невлер, несколько раздосадованный, вышел ко мне с тарелкой и недоеденным огурцом: оторвал во время обеденного перерыва.

Мне известны, в основном с подачи Бориса Цейтлина, три его статьи — и все на одну тему: как  нарушение правил становится правилом в известном нам (анти)обществе. "Культура хамства", "Социология мафиозности" и "Правила для исключений". Глубоко продуманы, прекрасно написаны, отточенные формулировки.

Надеюсь, публикации из архива, вместе с воспоминаниями близких и друзей, расширят наше представление о масштабе  этого мыслителя. Светлая память!

Эту реплику поддерживают: Борис Цейтлин

Что до воспоминаний, то с подачи Инги Ильиничны выкладываю ссылку 

http://magazines.russ.ru/znamia/2016/4/no-smyslov-brodyat-sonnye-stada.html

Благодаря этой публикации мне удалось возобновить надолго прервавшееся общение с Леонидом Ильичом.

Тот феномен, который в своих статьях описывает Невлер, можно назвать "Недо-", и он имеет, на мой взгляд, действительно мистические или даже религиозные корни: созидание цивилизации и одновременно стирание ее  (чтобы не загордилась) — в одном пакете. Вот главка из моей статьи НЕДО (2003):

http://old.russ.ru/krug/20030324_dar-pr.html

Эту реплику поддерживают: Борис Цейтлин

Борис Цейтлин Комментарий удален автором