Все записи
20:27  /  11.06.19

1762просмотра

Знак? Нет, магема!

+T -
Поделиться:

Пишу опять вослед спору с Михаилом Аркадьевым, затеянному в ФБ. Вряд ли мне удастся там его отыскать. Да и нет в том нужды, потому как достаточно вкратце изложить его суть.

По моему убеждению, неправомерно художественный текст считать серией знаков. А Миша с этим не согласен. В ходе полемики он от меня потребовал дать определение знака. Компактной формулы у меня не получилось – вместо нее выкладываю ряд тезисов. Не уверен, что понятие знака они определяют исчерпывающе. Но надеюсь, что в ходе обсуждения (коль оно будет) станет ясно, чего недостает.     

 

Знак то, что используется для обозначения. Суждение это, несмотря на его тавтологичность – а может, как раз благодаря оной – хорошо тем, что суть знака сводит исключительно к функции. Напрямую из него следует, что не бывает знаков «по природе», или «по субстанции» – что работает знаком, только то и есть знак. Следует из него и обратное: если какую вещь, обычно служащую для обозначения – например, слово – применяем для чего-то иного, то в этом ином применении она уже не знак.

 

Вещь работает знаком, если:

1) внимание «пользователя» с самой себя переводит на что-то иное, называемое значением/денотатом;

2) такой перевод регулируется системой правил, называемой языком/кодом/тезаурусом и определяющей как соответствие вещи тому или иному денотату, так и сочетание оной с другими вещами, используемыми в той же (знаковой) функции.

 

Следствие из условия 1), или принцип редукции. Явь вещи во всей ее полноте, то есть вся совокупность ее чувственно воспринимаемых свойств в отношении к знаковой функции избыточна – обращаясь с вещью как со знаком, достаточно во внимание принимать только тот набор ее параметров, которым определяется соотнесенность оной с денотатом. Так, чтобы от  слова знак перенести внимание на понятие знака, звуковой его состав редуцируем к фонемному – тем самым игнорируем различие между вариантами произнесения, например, между ззнак и знаак. В силу того же принципа редукции цвет на светофоре мы «прочтем», абстрагируясь от его яркости или оттенков – лишь бы он узнавался как зеленый/красный/желтый.

 

Следствие из условия 2). Знак и код логически различимы – а потому в принципе и разлучимы.  Стало быть, допустимы как 1) трансформация – эквивалентная в отношении к денотату замена одного знака другим при сохранении кода, так и 2) перекодировка – «прочтение» знака в ином, нежели прежде, коде и, вследствие этого, замена денотата.

 

В отношении к слову операция 1), по-простому называемая пересказом, возможна благодаря синонимии. И хотя последняя, строго говоря, никогда не бывает полной, верно это, если одно слово заменять тоже одним. Если же серией слов, пусть и длинной, но все же конечной, то можно таким образом достичь и полной синонимии.

Условие, допускающее применение к слову операции 2), называется омонимией. Кодом, обеспечивающим верное «прочтение» омонима, в самом простом случае служит контекст, образованный соседними словами – переекодировка тогда осуществляется заменой оных: нашла коса на камень → девичья коса.

 

Ну вот, Мишин заказ как сумел выполнил. Осталось выяснить, стыкуются ли особенности поэтического слова хотя бы с одним из  вышеприведенных тезисов.

 

Что более всего очевидно (мне, по крайней мере), так это неприменимость к нему принципа редукции. Адекватное восприятие поэтического слова предполагает внимание ко всей его звуковой «вещности», а не только к тем ее аспектам или параметрам, по которым оно опознается как определенная лексема. А тогда работает ли оно знаком?

В пользу положительного ответа можно было бы такое восприятие связать с расширением диапазона его (слова) значений: дескать, с принятием во внимание большего, чем обычно, числа его параметров у него и денотатов стало больше положенного по общеязыковой норме (не отсюда ли расхожее мнение о «многозначности» поэзии?). Но дело в том, что никакая вещь без остатка не сводима к конечному числу параметров. Стало быть, если внимание направляем на вещность слова и при этом его используем как знак, то число значений у него должно возрасти аж до бесконечности! Из того уж следует, что на такой службе оно бесполезное: какой толк от знака, зараз обозначающего все что угодно?!

 

Более верным мне кажется другое: задержка внимания на вещности слова приводит не к появлению у него «добавочных» значений, а к конкретизации выраженного им смысла.

Обойдусь без треугольника Фреге, иллюстрирующего отличие смысла от значения. Лучше процитирую филолога Вдадимира Вейдле: значения знают, смыслы понимают. А так оно потому, что связь значения со знаком узуальна (регулируется общеязыковой нормой), а смысла с выражением оного – окказиональна: каждый раз ее наводят заново. Верно это применительно ко всякому слову.

Особенность же поэтического состоит в следующем парадоксе: хотя смысл тоже (как и значение) есть иное, нежели оно само, воздействует он на меня (даже не будучи сполна уясненным) тем сильней, чем глубже мои органы слуха и артикуляции погружаются в «вещество» выражающего его слова. Вот, стало быть, нестыковка с 1-м условием знаковости. Ведь в функции знака вещь, напротив, работает тем исправней, чем лучше мое восприятие пропускает сквозь себя!

Как этот парадокс разрешить – я не знаю. Быть может, что-то прояснит аналогия с солнцем и его лучами. Последние по своей субстанции суть иное, нежели само солнце – зато энергийно ему тождественны. Вот и поэтическое слово лучится смыслом.

 

Что поэта побуждает мучиться в поисках «нужного» слова и «нужного» ему места? Не иначе как убеждение (пусть и безотчетное) в том, что захватившему его смыслу поэтическое выражение служит не одеждой, его украшающей и в принципе сменяемой, а самим телом, сполна его идентифицирующим и единственно ему подобающим. А по мысли И.Киреевского, оно, более того, не просто тело, в которое вдохнули душу, но душа, которая приняла очевидность тела.

Так годится ли для поэзии формула иначе говоря? Если и да, то непременно с продолжением то есть, говоря иное!

Итак, поэтическая речь без ущерба ее смыслу не пересказуема – что исключает возможность синонимического замещения, допустимую в отношении к знаку.

 

А как насчет перекодировки? Термин этот я позаимствовал у Лотмана. Так он называет переосмысление худжественного текста, происходящее со сменой «духа времени» – последний, стало быть, в сознании читателя действует на правах кода. Но сколь бы переосмысление ни было радикальным, что-то ведь «новый» смысл роднит со «старым»! А коль оно так, то не вернее ли будет такого рода изменение считать не перекодировкой, а очередным «расходованием» хранящегося в тексте семантического запаса?

Клоню к тому, что смысл туда посеян на вырост. Как он будет произрастать – зависит уже от внешних ему условий, от того же «духа времени». Но при всех его (смысла) историко-культурных приключениях идентифицируется он, подобно опять же растению, неким «генетическим кодом».

А с учетом сказанного выше о неразлучности смысла с «плотью» выражающего его слова получается так, что этот самый «генетический код» есть не что иное как интонация! Смысл поэтической речи целиком умещен на слуху, так что адекватно ее понимаем в той мере, в какой слышим. Но если ключ к осмыслению оной самому ее «веществу» имманентен, то состоит она опять же не из знаков! 

 

Понятие знака я начальными тезисами определил все же не полностью: речь там идет только об условиях, при каких вещь работает знаком. А какова же суть этой работы? Со всею внятностью о ней сказывает само слово знак:  давать о чем-то знать – то есть, сообщать.

 

Поэтическая же речь если о чем и «сообщает», так это о своем отказе работать на сообщение! Каковой она выражает одним только ее интонационным строем. Так оно по выходит согласно соображениям Е. Невзглядовой (цитирую ее здесь https://snob.ru/profile/30159/blog/151772 ).  Но и безотносительно к ним нахожу весомый довод в пользу такого отказа: поэзия для этого дела просто не нужна! И вправду, зачем сообщение о чем бы то ни было «облекать» в поэтическую форму?

Так оно, замечает Аверинцев, лучше запоминалось в дописьменные времена, а затем в такие, когда умение читать было достоянием очень немногих. Коль так, то эта функция поэзии преходяща: со все более широким распространением грамотности должна сойти на нет.   

Ответ ради приятности, выданный просвещенческой эстетикой, еще менее состоятелен – наслаждение формой сообщения отвлекает от его сути.

 

Среди прочих версий на этот счет обсуждения достойна, пожалуй, только одна: поэзии свойственна несравненно большая, нежели прозе, семантическая емкость, благодаря чему сообщение в нее «укладывается» более компактно. Безоговорочно соглашаюсь с первым из этих тезисов. Против второго же довод у меня тот, что он допускает, вопреки вышесказанному, синонимическое замещение поэзии прозой: последняя, дескать, могла бы сообщить о том же самом, что и первая – только слов для того ей бы понадобилось намного больше.  Нет, каким бы прозаический текст, притязающий выразить «то же самое», ни был длинным, но коль длина его конечна, семантическая эквивалентность оного поэтическому заведомо исключена!

Тогда напрашивается версия более радикальная: бывает такие особливые смыслы, коих особливость и состоит в том, что иначе, нежели поэтически, их не выразить.  Но коль так, то возможность синонимического замещения тем более исключена! Из чего опять-таки следует, что состоит поэтический текст не из знаков. И работает, стало быть, не на сообщение.  

 

Но коль о смыслах он не сообщает, то каким образом ими «заряжается»? Да не иначе как сам же их делает! Версия эта, по ходу замечу, согласуется с первичным значением слова пойесис: делание, производство, созидание. Работает поэтический текст не передатчиком смыслов (от автора к читателю), но самостоятельным излучателем оных - язык искусства предполагает прирост смысла, происходящий в самом произведении (Х.Г.Гадамер).

Отсюда напрашивается мысль о функции поэзии, альтернативной сообщению. Ее суть поясню сперва на примере любовного заговора. Исполнительница оного его произносит не затем, чтобы «предмету» своей любви о ней сообщить – а чтобы его сделать на нее ответным. Притом сделать ни чем иным как самим произнесением – то есть, в прямом смысле, силою слова.

Поэзия не магия. Но что-то есть у них общее. Лучше всего (на мой вкус) это общее выражено стихом Боратынского: Болящий дух врачует песнопенье. Для моих рассуждений он хорош определенностью смысла: вряд ли кто его поймет так, что песнопеньем оглашается рецепт на лекарство, потребное болящему духу, или адрес клиники, где ему окажут помощь. Нет, смысл у него тот, что целебной силой обладает само песнопенье – а не то, о чем оно якобы-сообщает.

От сообщения «песнопенье» радикально отличается еще и целью. У первого она в том, чтобы зарегистрировать наличный расклад (вокруг человека или в его «внутреннем мире»). У второго же, как у и любовного заговора, –– образовать небывалый, притом не иначе как самим же собой, в чем его сходство опять-таки с магическим заклинанием.

 Вот и поэтическая речь воздействует не "вложенной в нее" вестью, а явью самой себя - в этом и состоит ее "магичность".

Что же до ее отличия от магии, то эта тема, признаюсь, у меня толком не продумана, посему писать о том погожу. Но покуда ни у филологии, ни у искусствоведения нет термина, подходящего функции поэтического слова, отличной от знаковой, для него предлагаю название магема.     

Комментировать Всего 34 комментария

Боря, прекрасный текст и есть о чем поговорить! Как только смогу оторваться от Шопена и студентов - сразу напишу 

Борис Цейтлин Комментарий удален автором

Для почину придерусь лишь к этой фразе : "Ответ ради приятности, выданный просвещенческой эстетикой, еще менее состоятелен – наслаждение формой сообщения отвлекает от его сути."

  Простой контр-пример. Стихи Быкова в форме прозы на политические темы. Суть сообщения там без формы обычно тривиальна, но именно стихотворная форма придает сообщению глубину смыслов.

Стало быть, у него она не только ради приятности! А Ваше соображение насчет глубины смыслов хорошо согласуется с процитированной формулой Гадамера. 

Стихи Быкова в форме прозы на политические темы - интересная тема. Потому что это совсем не "высокая поэзия". На мой взгляд, стихотворная форма тут играет во-первых мнемоническую роль, а во-вторых ту же роль, которые играют "стихи в альбомы" или "стихи на день рождение", ибо ритм и рифма сами по себе нравятся публике, которая начинает притоптывать и прихлопывать. Конечно, уже в одном этом есть "магия". В то же время, поэтическая форма так или иначе затуманивает смысл, что "придает сообщению глубину смыслов" - подлинную или кажущуюся. 

Эту реплику поддерживают: Лиза Питеркина

Эффект "тумана" иногда возникает как раз из-за непересказуемости: чего не объяснишь "своими словами", то вроде бы и непонятно. 

Боря, давай все же попытаемся уточнить понятия, с которыми ты работаешь. Что именно ты называешь вещью и как отличаешь ее от знака? 

И далее : что ты имеешь в виду под «веществом» слова ? Что касается  слуха, и обращенности поэзии к слуху,  то музыка в этом отношении должна быть ещё более продвинута в сторону слуха и магии , чем поэтическое слово , не так ли ? И однако вот важное рассуждение  по этому поводу : 

“Похожая ситуация, правда, принципиально усложненная присутствием нотного текста, наблюдается в понимании роли слуха и слуховых впечатлений в новоевропейской музыке. Это заставляет поставить вопрос о природе человеческого слуха вообще и музыкального слуха в частности. Иллюзия «естественности» и «природности» слуха скрывает подлинную «природу» его. Нет более распространенного и любимого музыкантами и особенно педагогами утверждения, что сначала нужно «услышать», а потом «сыграть». Но внутренний слух с самого начала складывается из мгновенной ассоциативной связи между: 1. Звучанием (акустически- интонационный слух); 2. Мышечным поведением (это понимают хорошо обученные певцы, для которых привычно «петь ощущениями»). Это сенсорный слух, слух «на кончиках пальцев» и связок. Наконец, самое главное; 3. Нотным текстом как базовым элементом, важнейшим и при этом в основном плохо осознаваемым, более того, упорно вытесняемым профессионалами элементом внутреннего слуха — текстовый слух. В подавляющем большинстве случаев парадокс заключается в том, что сначала необходимо что-то увидеть, мышечно сделать, сенсорно воспроизвести, ощутить, понять, что именно произошло, внутренне цепко связать с нотным текстом как глубинным языком (а не поверхностными значками), услышать, что получается, научиться корректировать звучание в сторону великих звуковых образцов и развить этот сложный рефлекс, прежде чем вообще появится подлинно музыкантская комплексная текстово-слуховая ассоциация.”

 Что касается темы «вещи», то не могу не напомнить тебе, что эта тема подробно продумана Кантом. Он не зря различил явление (феномен) или «вещь для нас» и «вещь саму по себе», «вещь в себе». Все, что мы якобы непосредственно видим, слышим, ощущаем - все это явление, всегда указывающее на ИНОЕ - на гипотетическое (всегда и неустранимо гипотетическое)  бытие вещи самой по себе. Последнее всегда ускользает, так как имеем мы вещь только в форме явленного, то есть в форме знака. При чем есть основания полагать, что мы вообще отличаем какие  бы то ни было определённые вещи и явления от хаотического фона внешних раздражителей исключительно потому, что человеческий язык как знаковая система, система имён и предикатов  сформировал для нас специфическое пространство видения, слышания, слушания, различения явлений. Другими словами - все, что мы переживаем  как вещность есть ни что иное, как пространство явлений, данных нам благодаря различающей и дающей имена деятельности речи/языка (в человеке , в отличие  от животных эта связка принципиальна и специфична)

Эту реплику поддерживают: Лиза Питеркина

Речь, конечно, о феномене.  Слово "вещь" я выбрал как более короткое. Знаком вещь может стать, если, повторю, ее использовать в знаковой функции. Таковой, вообще говоря, у нее может и не быть в отношении к вещи-в-себе. Во-первых, о последней мы, воспринимая вещь-для-нас, как правило, не задумываемся - и потому уж феномен не используем в функции знака. Во-вторых,  потому, что о неизвестном, каковое "скрывается за" феноменом, у нас нет понятия - на то оно и неизвестное - стало быть, не может оно мыслиться и значением феномена. Итак, явление мы либо некритично отождествляем с сущностью, либо, если бытие оной "за" явлением предполагаем, ничего о ней не знаем - в обоих случаях нам оно НЕ СЛУЖИТ знаком. 

Что до внутреннего слуха, то он, конечно, отличен от восприятия физического звучания (на этот счет прежде я цитировал Гадамера). "Выращивается" он да, искусственно - как и поэзия (недаром она искусство), да и читатель оной. И что с того?! 

Верно и то, что выделяем мы вещи из фона благодаря языку. Однако функции оного не сводятся с означиванию. На-зывание, т.е. зов - это не сообщение! Когда я говорю "привет, Миша!",  тем самым ни о чем тебе не сообщаю - свое имя ты и так знаешь.

Заодно о магии. Так я называю делание словом, точней, энергией слова. Уточнить это важно, дабы таковое делание отличить от сообщения. Нужно мне искусство не затем, чтобы узнать что-то новое - а чтобы самому обновиться. 

Эту реплику поддерживают: Лиза Питеркина

А откуда у тебя вообще это представление о нейтральности языковой информации ? Любое действие языка нас обновляет, меняет, и информационная функция языкового знака как раз может быть больше всего остального 

Эту реплику поддерживают: Анна Зарембо

Миша, на это ты ответишь лучше меня. Сравни ХТК Баха с описанием/интерпретацией "вложенного в него" послания. Не будь разницы, без самого произведения можно было бы обойтись. 

А что такое ХТК Баха? Вопрос задан всерьёз . Откуда ты уверен в его существовании ? Где он ? Где эта вещь, сочинение под названием Хорошо темперированный клавир находится ? Или любая прелюдия, фуга, соната, или симфония ? 

Могу только повторить сказанное тебе здесь https://snob.ru/profile/30159/blog/140279

Покуда художественный текст (что поэтический, что музыкальный) не исполнен или не явлен внутреннему слуху, он живет в модусе виртуальной вещи. Актуально живет, соответственно, в исполнении или на слуху.

И каким же образом, благодаря чему текст имеет возможность быть виртуальным и переходить в «реальный« ? 

На 2-й вопрос прежде я тебе ответил: благодаря исполнению или услышанию. Стоит добавить: запись служит инструкцией по актуализации.

На 1-й ответить затрудняюсь - хотя вопрос интересный, жаль, что прежде мне он на ум не приходил!

Ты не ответил на прямой вопрос: где существует ХТК ? Где он ? Во всех своих исполнениях ? В том числе будущих ? Или воображаемых ? Ты серьёзно ? 

Миша, применительно к виртуальному бытию вопрос "где" мне кажется в прямом смысле неуМЕСТным! А если речь об актуальном, то да, в каждом из свершившихся исполнений.

Боря , раз ты вообще упоминаешь про виртуальное бытие, то это именно место , при чем то, откуда можно нечто извлечь. Например , сотни тысяч исполнений ОДНОГО произведения. Так что это ща место ?  

Нотный  текст не является инструкцией исполнения, это второстепенная его функция . Если «инструкция исполнения» непосредственно влияет на само существование, рождение в истории музыки  таких форм как фуга, прелюдия, соната и симфония (без определённой техники письма и без нотопечатания эти формы просто никогда бы не возникли) - значит это нечто иное, не так ли? 

Давай свою версию!

Заодно и насчет записи стихов: как считаешь, на историю поэзии она повлияла так же радикально, как и нотная на историю музыки?

Произведение живет только на бумаге, а в исполнении оно умирает ;-)

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич

А как же! Я поэтому так редко свои вещи играю: пусть уж лучше другие убивают.  

Эту реплику поддерживают: Борис Цейтлин

Произведение живет только на бумаге, а в исполнении оно умирает ;-)

Кажется, тут совсем  близко  и до  открытия всеобщего закона: "Всякое произведение искусства в восприятии умирает;).

как схлопывание бесконечности возможных интерпретаций -да.  Правда,  на это можно сказать,  что само произведение - схлопывание бесконечности возможных реализаций некоего первоначального импульса.  

Если такой импульс считать семенем смысла, то выходит так, что количество успешных реализаций уже ограничено его "генетическим кодом".  

Ну, возможности реализации первоначального импульса всё-таки ограничены рамками того, что мы называем "произведение искусства". Если  всё-таки допустить, что они существуют, эти рамки, по крайней мере в воображении, развитом до способности  идеального восприятия, удовлетворящего ожидания автора..

Без всякого сомнения - радикально повлияла. Все европейские  стиховые строгие формы, начиная как минимум с сонетов, триолетов , строф типа державинской или онегинской и проч. в том числе силлабические и силлабо-тонические размеры , анжамбеманы , не говоря уж о фигурных стихах, и многое другое обязаны своим существованием сначала письму, затем книгопечатанию. Декламация стиха вообще вылупилась из первобытной ритуальной  песни сначала благодаря музыке как мнемоническому средству (музыка великих древних культур была способом запоминания, письмом ) , затем благодаря собственно письму, а уж как ситуацию со стиховыми формами взорвало появление станка Гутенберга это другая, отдельная и важная опера 

А насчет "места" в виртуальном бытии?

Про виртуальное бытие, мне помнится,  заговорил ты, Боря, не я. Так что сначала уточни , что ты имел ввиду 

Так прежде я тебе о том писал, в моем каменте повыше и ссылка есть! Но коль тебе недосуг по ней пройти, вкратце повторю.

Художественный текст (хоть поэтический, хоть музыкальный), даже если слуху не явлен, всегда ГОТОВ ему явиться именно таким, и никаким другим - вот эту готовность я и называю виртуальным бытием.  

И что же это за готовность, Боря? Что ее обеспечивает? И что ты называешь слухом? Вот, например, Бетховен. Он был глух, нгачиная примерно со своих 30 лет, и за оставшейся до смерти 27 лет написал огромное количество нотных знаков, определенные комбинации которых названы им или сонатой. или симфонией, или квартетом, и так далее. Что же, по-твоему, глухой Людвиг писал "инструкции к исполнению", а не создавал великие произведения музыки, ни разу их реально не слышав? 

Миша, ответа на первые вопроса я, повторю, не знаю и жду твоей версии.

Речь о "внутреннем слухе" (в Гадамеровом смысле), так что ноты Бетховен писал, смею думать, по слышанному. Или ты считаешь, что запись тоже творчество? Насчет стихов по своему опыту знаю, что нет. Неужто в музыке иначе?!

Мудрецы брадатые! И движенья нет, и ходить не воспрешается!