Все записи
МОЙ ВЫБОР 19:44  /  21.09.16

4014просмотров

На крышах Тель-Авива

+T -
Поделиться:

Песня Алоны Даниель «На крышах Тель-Авива» прежде всего символизирует для меня январь-февраль 1991 года и ту самую войну в Ираке, когда Саддам Хуссейн обстреливал Израиль ракетами системы СКАД, и было опасение, что садамовские скады могут быть вооружены химическими боеголовками. Музыкальное сопровождение, голос Алоны и припев песни «На крышах Тель-Авива» всегда уносил меня в интригующую, полную романтики, свободы и таинства жизнь незнакомых мне людей, которые живут сегодняшним днём.

Мне было семнадцать с половиной лет, и в то время, когда мои сверстники на бывшей родине уже закончили школу, я ещё только ходил в предпоследний, одиннадцатый класс израильской школы. Мои родители жили тогда на четвёртом этаже дома, на перекрёстке улиц Йосефталь и Санхедрин – наверное, в самой злачной части худшего тогда района Бээр Шевы, одного из наиболее неблагополучных и печально известных во всём Израиле своей преступностью. Район назывался «шхуна далет» - «четвертый район» («далет» - четвёртая буква еврейского алфавита). Родители – заслуженные учителя в СССР и никому не нужные в Израиле за десять лет до пенсии – делали свои первые шаги в новом государстве. Отец только-только сумел найти работу преподавателем математики в старших классах школы, и они, конечно, не могли позволить приобрести или снять в аренду достойное жильё. Каким-то чудом, благодаря моему случайному знакомству с израильтянином, земляком моей матери, родители получили социальное жильё.

В зубы дарёного коня не смотрели. Когда я пешком возвращался поздними вечерами от друзей, проживавших в более благополучных районах города, мимо чёрного по ночам парка с обособленно торчащими в небо взъерошенными силуэтами пальм, а потом через всю шхуну далет, улица Санхедрин всегда была пустынной. Я шел по улице, невольно вздрагивая от малейшей тени и шороха, а когда замечал вдали от себя шедшего навстречу мне человека, кто-то из нас обычно переходил на противоположную сторону. Однажды ночью нас с родителями разбудили выстрелы рядом с домом, мы ничего не увидели в темноте и снова легли спать. Несколькими часами позже, рано утром, едва начало светать, я услышал громкие разговоры в двадцати метрах под моим окном – вокруг распростёртого тела застреленного преступника уже собрались, переговариваясь по рации, несколько полицейских.

Израиль готовился к войне в Ираке основательно и заранее. Всем раздали противогазы и шприцы с атропином, всех научили готовить безопасные комнаты с заклеенными скотчем окнами, с запасом воды и провизией, чтобы провести там первые часы в случае химической атаки. Безопасную комнату в квартире родителей приготовили в моей комнате размером в десять квадратных метров.

Вспоминаю первую тревогу, уныло завывающую посреди ночи из рупора на электрическом столбе напротив моего окна. Отец в майке-алкоголичке, судорожно пытаясь попасть рукой в провисший рукав спортивной куртки, мать в комбинации и в домашнем халате, наброшенном поверху, пришли ко мне в комнату, оба уже в противогазах, с влажной тряпкой, чтобы подоткнуть под входную дверь. По радио из моего двухкассетного магнитофона Грюндинг – трофея из предыдущей жизни, когда количество вывозимых долларов было ограничено и нужно было потратить остатки накопленных за всю жизнь и быстро обесценивающихся в 1989 году рублей – передавали, что скады упали на открытых пространствах в центре страны, человеческих жертв нет, и что ни один скад не попал в жилые дома. Через пять минут, когда уже наверняка прошла опасность попадания скада, можно было выходить из комнаты и, пытаясь преодолеть разыгравшийся адреналин, ложиться спать.

Война длилась немногим больше месяца, и вскоре мы поняли, что большой опасности попадания скада в Бээр Шеву нет. В Центре страны от прямого попадания скадов погибли трое. Много людей погибло от инфарктов и от удушья в противогазах. Всего в стране признали погибшими в следствие атак Саддама чуть более семидесяти человек. Тем не менее, опасаясь возможной попытки Саддама бомбить реактор в Димоне, мы всё ещё соблюдали меры предосторожности, при тревоге заходили в задраенную скотчем комнату, надевали противогазы, но всё это уже превратилось в рутинное. Если в первую неделю школы ещё были закрыты, то со второй или с третьей недели уроки возобновились, и мы топали в школу (я на двух автобусах с пересадкой) с картонной коробкой, в которой лежал противогаз.

Однажды я возвращался домой, когда уже совсем стемнело. В скрипящем и дребезжащем на поворотах и неровностях дороги автобусе были только я и водитель. Мы подъезжали на скорости к конечной остановке в ста метрах от моего дома – водитель спешил закончить смену, а я побрёл под моросящим дождём от остановки к дому по пустой улице. Дверь в нашу квартиру была закрыта изнутри на защёлку, и я не смог её открыть ключом. После нескольких звонков мне открыл отец, очень смешной в противогазе. Оказывается, за пять минут до моего прихода объявили тревогу, и в автобусе я её не услышал. Ситуация выглядела комической до сюрреализма.

Саддам бомбил Израиль регулярно по вечерам. В темноте его грузовикам с ракетными установками было безопаснее передвигаться и легче скрыться. По вечерам я делал уроки за встроенным в шкаф столиком, на полке над столом стоял магнитофон с включенным радио – мы боялись пропустить знак тревоги. Песни на английском крутили поочерёдно с песнями на иврите. По радио тогда часто гоняли песню Алоны Даниель с её тель-авивскими крышами, и я каждый раз замирал, слушая знакомую музыку, в ожидании заветных слов припева "на крышах Тель-Авива". Годами позже похожее ощущение заветного ожидания я начал чувствовать, слушая раз за разом пинкфлойдовскую "Wish You Were Here" – щелчок, тихую музыку и приглушенный разговор мужчины и женщины.

В тесноте моей комнаты, за маленьким столом, встроенным в шкаф, под светом настольной лампочки, слушая радио в ожидании очередной бомбёжки, я мечтал о свободе и романтике. Мне очень хотелось закончить уже школу, скорее уехать из Беер Шевы в другой город, искать и находить девушек, на улицах и крышах Тель-Авива, Одессы, Киева или Москвы.

Ниже перевод песни с иврита. Старался переводить дословно, кроме нескольких вольностей, которые я себе позволил, чтобы сохранить смысл текста. Надеюсь, Алона Даниель меня простит за это.

Ищи меня этой ночью в закрытых местах

Ищи меня дома и в чужих домах

 Хоть сейчас и конец осени

Ты вовремя пришёл и не опоздал

Если не найдёшь меня сейчас

Не получишь меня завтра

 

Ищи меня этой ночью в закрытых местах

На крышах Тель-Авива этой ночью что-то происходит

Не от жары и не от холода спряталась тут я

На крышах Тель-Авива кто-то видит этой ночью

Тени которые мелькают на белой занавеске

 

Ищи меня этой ночью, завтра будет поздно

Сейчас тепло, сейчас холодно

Никогда не кончается

 

Хотя сейчас конец осени

Ты вовремя пришёл и не опоздал

Если не найдёшь меня сейчас

Не получишь меня завтра

 

На крышах Тель-Авива…

 

Комментировать Всего 5 комментариев

Хорошо, грустно и светло). Какой контраст с "тетей Сарой"!. Прям всё увидела и... услышала: интерактивный литературный жанр). 

Эту реплику поддерживают: Айрат Бикташев

Спасибо, Аня!

Тётя Сара была для всех, а это я писал для себя.

Так может, стоит продолжать в том же духе?.. А то складывается впечатление, что к себе ты относишься как-то по-другому, чем ко всем)... трепетнее, что ли. Хотя... кто я, чтобы судить.

Кстати, примерное такое же хорошее послевкусие оставил твой "Картер" - довольно часто вспоминаю эту вещь. ИМХО, как автор ты глубже, чем хочешь казаться.  

Было бы хорошо, но если посмотреть по количеству просмотров, надо писать больше про тёть Сар. 

надо писать больше про тёть Сар.

Здесь ты прав: конъюнктура - она и в Африке конъюнктура. И в этом месте каждый выбирает сам: либо что-то делать "для себя" - но изо всех сил, со всей самоотдачей!... либо - в утеху публике (см. про кол-во просмотров). Результат может быть непредсказуем... Здорово, конечно, когда конъюнктурный запрос совпадает с зовом сердца - тогда и творческое эго не страдает, и проще монетизировать талант. В общем, suum cuique.