Все записи
13:25  /  4.12.19

2342просмотра

Чашка

+T -
Поделиться:

Всё-таки решил написать тебе несколько строк. Сначала хотел послать только чашку, но это напомнило, что ты сделал, когда послал книгу, и то, что я чувствовал тогда …

Поэтому решил написать несколько строк. Вначале. Со временем стало очевидно, что не хватит нескольких строк, потому что "история" стала усложняться и удлиняться, и даже стала почти сюжетной. А потом я понял, что ты (мы?) заслуживаешь большего, чем несколько строк.

Так что же произошло 17 декабря 2000 года? Может, ты помнишь наверняка (потому, что я - нет…)? У меня нет намерения анализировать, но я помню, что это было предсказуемо и "варилось" долго, и, как всегда, большой "взрыв" произошёл из-за чего-то несущественного и неважного, самого по себе, а сейчас уже нельзя вернуть, то что было. И закончилась "прекрасная дружба".

Я сказал тогда (если помню правильно): "Не желаю твоему брату быть похожим на тебя (или на меня)", что - по сути - значило "не желаю никому быть похожим на тебя или на меня". Если я так действительно сказал, я не жалею и не извиняюсь. Впрочем, может быть, мне следовало изменить расстановку слов в предложении и сказать "я не желаю никому быть похожим на меня или на тебя", а не так как я сказал. Но это уже в прошлом …

В одном из писем Кафке Брод писал, что не беспокоится о состоянии Кафки, потому что он (Кафка) человек "счастливый в своём несчастии". В ответном письме Кафка анализировал слова Брода и сначала абсолютно с ним не соглашался.

Кафка ответил Броду, что "человек, счастливый в своём несчастии" - это человек, "несчастный в своём счастье", человек абсолютно обособленный от жизни, человек, который не может приспособить себя к дневным или ночным часам, человек, темп жизни которого отличается от жизненного темпа тех, кто его окружает. Такой человек всё равно что мёртвый, и не может быть, что он сам (Кафка) дошёл до такого.

В конце концов, как в знаменитом кафкианском лабиринте (собственно, это и есть история жизни Кафки), коротко и неаргументированно Кафка пришел к выводу, что, возможно, письмо Брода вызвало у него негативную реакцию потому, что тот должен был сформулировать свои слова иначе, не так откровенно.

Так может быть, я тоже мог сказать по-другому в том разговоре… Но Кафка и Брод не поссорились из-за слов Брода и не прервали отношений из-за них. И я помню, что в тот несчастный день, 7.12.2000, я как раз позвонил тебе, потому что соскучился и мы не разговаривали неделю. Значит ли это, что наш конец уже был предрешён?

А может быть, всё случилось потому, что нельзя сравнивать дружбу, которая доказала себя (хотя, может, и нет) с отношениями с женщиной, которые, наверное, и дают намного больше дружбы в короткой перспективе, дают именно то, что дружба не может дать, но становятся разрушительными, когда пытаешься разместить их в одной плоскости с дружбой и заставить соответствовать.

Но про это мы много говорили и даже несколько раз убеждались, что нам-то удалось понять, где ошибка. И вместе с тем мне стало понятно – особенно сейчас – что моё доверие к тебе пошатнулось еще в октябре, когда ты предпочел её, и, несмотря на все попытки восстановить доверие, мне это не удалось, а ты не помог мне (я знаю, ты тоже чувствовал угрызения совести и пытался, но этого было недостаточно).

Для того, чтобы восстановиться и преодолеть, нам нужны были не телефонные разговоры, а два неспешные бокала коньяка – по одному каждому, пить которые нужно было в одной комнате, а не во время телефонных разговоров – наше идиотское изобретение, одно лишь воспоминание о котором заставляет меня вздрогнуть. И да, я вспоминаю, как постоянно возникали причины не встречаться.

Ты спросишь, зачем пишу сейчас… Пишу, наверное, потому, что мы – МЫ – заслуживаем больше того, что произошло. И я рад, что это письмо придёт к тебе уже после твоего дня рождения – то, что написано в нём (и то, что приложено к нему) - это не подарок на день рождения.

Что случилось со мной с тех пор? Многое, ведь прошел год … А с другой стороны, ничего и не случилось по большому счёту, потому что внешне ничего не изменилось. Когда пишут такое близкому человеку (такому, как ты – всё ещё?), можно рассказывать несколько дней, а чужому (как ты сегодня?) будет достаточно нескольких слов – чужому можно сказать "все хорошо".

Допуская, что ты меньше меня "затворничаешь" и живешь более "социальной" жизнью, чем моя, дружеский совет тебе (потому, что ты всё еще не безразличен мне – представь) – если ты не хочешь зла человеку, не делай никому того, что сделал мне (когда послал ту книгу), и не говори ни с кем, как ты говорил со мной тогда, когда я звонил (тем тоном, что ты ответил).

Не хочу, чтобы ты понял меня превратно – меня не обидело то, что ты тогда сделал – в тот момент я не способен был обижаться. Разрыв с тобой произошёл после того, как я прошёл самое большое потрясение в жизни, и ничто уже не могло обидеть меня настолько или вообще… Хотя, может быть, это как раз и было логично, что два самых важных человека покинули мою жизнь безвозвратно в течение полугода. Каждый по своей причине, у обоих одна общая – я… Но оставим это Фрейду.

Её уход "подготовил" меня (это я понял уже потом) к тому, что и ты можешь уйти. Ну и то, что случилось в октябре, после… Поэтому я не обиделся, во всяком случае, как мог бы при других обстоятельствах.

Странно, я не планировал, что это письмо будет про меня (но разве неправда, что все, что касается нас обоих вместе, касается каждого из нас в отдельности?), но чем дальше я пишу, тем больше во мне пробуждается необходимость писать о себе.

Почему я пишу это? Надеюсь, ты-то понимаешь, что было бы слишком прозрачно (даже для меня, эгоцентричного), если бы я писал это письмо только для того, чтобы ты почувствовал угрызения совести. Наоборот – если ты чувствуешь угрызения совести (а я знаю – ты их чувствуешь…), то, что написано в этом письме, как раз должно помочь тебе избавиться от них.

Я не жду твоего звонка после того, как ты прочитаешь это письмо. Его поверхностность - как отражение меня самого - не превратится вдруг в глубокие и многозначащие слова. Я и не собирался придавать этому письму глубину и беру в расчет вариант, что ты не прочитаешь его вообще и порвёшь его на мелкие кусочки, не читая. Надеюсь, ты позвонишь, но если ты даже позвонишь, я не уверен, что смогу заставить себя поднять трубку после того, как я увижу твой номер – у меня свои страхи, которые нужно преодолеть.

Но может, будет лучше, чтобы ты не звонил совсем – разговор может не сложиться, а я очень хочу оставить себе что-то чистое (уж прости меня за еще одну избитую фразу).

Я не жду, что ты ответишь мне письмом и, если честно, немного боюсь получить от тебя конверт, как бомбу, которую посылают почтой. Очень боюсь найти в конверте ещё одну личную вещь, символизирующую наши отношения, которую тебе за ненадобностью возвращают.

Я не скучаю по нашим отношениям, какими они были в последнее время. Точно не скучаю по нашим телефонным разговорам. Я не чувствую, что тебя не хватает (может, я почувствую это только после нашей возможной встречи, если она случится, даже если через пять лет). Я не испытываю нужды "делиться" и "рассказывать", я определенно удовлетворен тем «углом», который строю для себя сейчас и надолго.

К сожалению, я сомневаюсь, что можно будет забыть произошедшее и вести себя, словно это было недоразумением. Я не хочу бесцветных отношений с обременяющим намеком на прошлую дружбу, только чтобы выполнить долг. Не звони мне только из чувства долга.

Но может быть, это и не прощальное письмо… Р…, после того раза, что я звонил тебе и столкнулся со стеной (помню твой удивленно-обиженный голос, будто ты шестилетка, которого поставили в угол), я уже не знаю, что могу ещё сделать. Поэтому это письмо - как последний шанс, после него "мяч на твоей половине поля", как бы это по-идиотски ни звучало.

В конце расскажу про чашку, потому что письмо действительно начинает напоминать кафкианский лабиринт – имею в виду одно, пишу другое. Впрочем, у Кафки обычно виден в самом начале луч света, если виден, и только в самом конце его истории заходят в тупик. Надеюсь, это письмо оставит нам луч света, если не надежду на будущее.

Итак, я ходил по Праге и искал тебе подарок на день рождения. Искал тебе чашку с рисунком Кафки (также, как и ты искал чашки мне, когда уезжал заграницу). Но когда увидел эту чашку, я решил, что очень хочу её купить себе (помнишь ту историю с очками?), потому купил две. А когда приехал домой и открыл упаковку, к удивлению увидел, что на второй чашке Моцарт, а не Кафка.

Я очень долго сомневался, посылать ли тебе чашку с рисунком Кафки, и ещё дольше сомневался, писать ли тебе это письмо. А ещё Кафка напоминает мне скорее себя, а Моцарт напоминает тебя.

Так что, даже если мы останемся и дальше отрезанными друг от друга, как сегодня, я решил оставить себе Кафку и послать тебе Моцарта. Я буду знать, что на расстоянии нескольких часов езды живёт моя (бывшая?) вторая половина, которая, может быть, лет через двадцать пять решит прислать мне чашку с эмблемой футбольной команды, и я улыбнусь, несмотря на уверенность, что никогда не отвечу на письмо и не перезвоню сказать «спасибо».

P.S. Если окончание письма выглядит слишком сентиментальным, я хочу, чтобы ты знал, что нет такой вещи в жизни, самой красивой и чистой, которую нельзя было бы запятнать и очернить до неузнаваемости. И тогда я спрошу тебя – не лучше ли оставить её, эту "вещь" такой, как она есть – самой красивой и самой чистой? Ведь, Р., грязь проникает так глубоко, что потом от неё уже не избавиться.

Вопрос в том, нужно ли возобновлять отношения, чтобы они остались красивыми и чистыми, или, наоборот, их уже нельзя будет назвать "красивыми" и "чистыми" постфактум – наша попытка все вернуть станет еще одной неудачей в жизни (если не самой большой среди всех остальных неудач), если кто-то когда-нибудь составит итог неудач.