Все записи
09:45  /  20.04.20

2367просмотров

День Катастрофы в карантине

+T -
Поделиться:

Раз в год, в преддверии дня Катастрофы, пишу приуроченный к этой дате текст. В этом году так совпало, что весь мир переживает эпидемию невиданного в наш век масштаба, и последние свидетели Катастрофы находятся в самоизоляции, чтобы не заболеть. Почти восемьдесят лет спустя они снова в группе повышенного риска, в этот раз от невидимого врага. Многие из них обречены на одинокую смерть в домах престарелых, которые превратились в смертельную ловушку для пожилых. Остальные вынуждены находиться безвыходно в своих квартирах. Они совсем одни, без возможности обнять или пожать руку, многие без какой-либо помощи по дому. Некоторые из них не имеют даже балкона или крыльца, где можно подышать свежим воздухом.

О создавшейся в эти дни ситуации можно много писать, можно и нужно возмущаться, можно и нужно анализировать, что сделали не так. Но я не стану писать об этом – этот текст про моих родителей.

Папа родился в 1935 году в Винницкой области. Малым ребенком годы оккупации он провел в сыром подвале, замирая каждый раз, когда тусклый свет подпотолочного окошка заслоняли фашистские сапоги. Смерть была вполне зрима, она была ежедневна и происходила от ощутимого и реального врага – стоило лишь издать не тот звук, появиться не на те глаза, попасть под пьяную руку изверга. На папиных глазах расстреливали, зверски убивали других детей. На его глазах бабушка стирала белье в ледяной реке и возвращалась домой со следами пиявок на ногах. Папа уже не помнит или предпочитает не помнить многого.

Мама родилась в 1939 году в Черновицкой области. Годы Катастрофы она не помнит, потому что, к счастью своему, была слишком мала. Она не помнит своего отца – дедушка пошел за едой и не вернулся, она не помнит младшего брата, своим рождением опередившего на несколько дней войну – тот не пережил голод, она не помнит трех из пяти родных сестер бабушки – они были убиты.

Потом у обоих моих родителей было скромное советское детство – папа с родителями и братом в одной комнатушке коммунальной квартиры в подчердачной, скошенной мансарде. Жили на небольшую зарплату деда – он вернулся с фронта с парализованной рукой и работал на старом «Зингере» портным. Для тех, кто скажет, что портной была профессия «наварная», сразу напишу, что дед мой делать «гешефты» не умел.

В отличие от папы, мама была из «богатой» семьи – она жила в двух комнатах с бабушкой, с двумя её сестрами, мужем одной из сестер и двоюродным старшим братом, который видел, как расстреливали родителей в захваченном фашистами селе. Две комнаты для шестерых в те годы казались шиком, а радости были до наивного просты.

Родители познакомились в шестидесятые, поженились. Папа переехал в квартиру мамы. К тому времени муж маминой тети уже умер, и маме с папой выделили спальню двухкомнатной квартиры. Правда, день их начинался рано – в ванную комнату можно было пройти только через их спальню. Так они и жили несколько лет – вшестером в двух комнатах.

Учителя – папа преподавал математику, мама - филолог по образованию - работала классным руководителем в начальных классах, они купили на зарплату двухкомнатный кооператив. У них уже была дочь – моя старшая сестра, а потом родился я, постоянно болеющий, чудом выживший ребенок, уход за которым занимал большую часть их времени и средств.

Маму в больницах несколько раз спрашивали, есть ли у нее еще дети, но она верила, несмотря на всё и посвятив себя мне, раз за разом, будто недостаточно было того, что она меня уже однажды родила, давая мне жизнь, подпитывая от себя, лишив себя лучших лет жизни.

Первые годы моей жизни мама месяцами проводила со мной в больницах. Был и карантин – мне еще не исполнилась годика, а я уже заразился болезнью Боткина. Несколько недель мы провели в изолированном боксе.

Шли годы. В середине семидесятых родители хотели уехать в Израиль, но не решились – в случае подачи заявки, их, уважаемых и заслуженных учителей, автоматически увольняли, и при отказе они могли потерять все. Тем не менее, десять лет с небольшим спустя, в конце восьмидесятых, родители решились на этот непростой и связанный с большим риском шаг. В Израиле им предстояло начинать всё с нуля – учить язык, работать в незнакомой среде, терпеть унижения.

Спустя десять месяцев после репатриации, в возрасте пятидесяти пяти лет, папа начал преподавать математику в израильской школе, в округе Абсор, что в сорока километрах от Беер Шевы.

Будто мало было сложностей нового языка, директор школы нагло издевался над новым репатриантом. Папа вставал рано утром, приезжал в школу на первый урок, а потом график предусматривал "окно" до четвертого или пятого урока. Папе приходилось просиживать в учительской свободные три или четыре часа и ждать. Составленный халатно, "в пользу" учителей-старожилов, график предусматривал уроки математики после физкультуры, дети не слушались, почувствовав слабину, издевались над учителем, для которого важнее всего было заработать на хлеб.

А ещё была история с "сексуальными домогательствами". Девочка, получившая низкий балл, пожаловалась, что папа «не так» до нее дотронулся. Мой папа, когда-то уверенный в себе, успешный заведующий школой, теперь беспомощный ангел, который не мог за себя постоять и больше всего боялся увольнения, «не так» притронулся к девочке! Боже, какой это был бред! К тому времени я закончил первый курс юридического факультета и приезжал из Хайфы на юг страны разбираться. Девочка в итоге призналась, что соврала. Никто перед папой так и не извинился.

Параллельно мама поступила на курсы переквалификации учителей в Беер Шевском колледже. В возрасте пятидесяти одного года мама училась на курсах, где старшая из сокурсниц была младше её на пятнадцать лет. В итоге маме почти десять лет преподавала математику в начальных классах израильской школы.

Мои родители - свидетели Катастрофы - уже больше месяца находятся в самоизоляции. В дни, когда каждый из нас чувствует чуть ли не переворот судьбы, родители больше всего заботятся и думают о нас, своих детях, внуках и правнуках. Пенсионеры, накопившие, не в пример нам, живущим сегодняшним, будто нет завтрашнего дня, они предложили мне помощь, когда поняли, что работы у меня – позиционирующего себя успешным адвокатом – в марте и в апреле может не быть, а акции, в которые я инвестировал, не смогу продать, потому что они «просели».

Мои родители за свою жизнь не совершили ни одного поступка, который можно назвать геройским. Но сама их жизнь, с начала и до сегодняшнего дня, не говоря о пятидесяти семи годах супружеской жизни, это истинный героизм и подлинный пример. Поэтому, в эти непростые дни, символически совпавшие с датой, когда мы вспоминаем Катастрофу, я решил посвятить текст им. Пусть этот текст, который они тоже прочитают, хоть немного заменит то внимание, которого я им не уделяю в должной мере даже в обычные дни.

Переживших Катастрофу остается совсем немного. С каждым годом многие из них уходят, и слишком многие уйдут в печальных обстоятельствах, сложившихся в эти дни. Все они, по-своему, герои, и их судьба - пример нам, ноющим в комфортном карантине с интернетом и всеми удобствами. Мы перед ними не виноваты, не нам искупать перед ними вину, но они и их поколение дали нам жизнь, мы в невозвратном долгу перед ними за это, и то малое, что мы можем для них сделать - толика внимания и тепла.

В эти дни наше внимание и тепло могут быть на расстоянии. Но и это пройдет, и настанут дни, когда мы вернемся к прежней жизни. Когда такие дни настанут, главное - не забывать то, что мы обещаем сейчас.