Все записи
09:21  /  9.06.16

1572просмотра

БУРЯ В СТАКАНЕ ВОДЫ

+T -
Поделиться:

Собираясь в театр, я не читаю рецензии и не изучаю дискуссии в соцсетях. Дело тут не только в желании сохранить пресловутую непосредственность восприятия, но и в ожидании от спектакля если не открытия, то новизны; если не откровения, то сюрприза.

С «Князем» Константина Богомолова эта схема, разумеется, сработать не могла. Шансов не узнать о полном праведного гнева отзыве Александра Минкина и не менее эмоциональных ответах Ксении Лариной и самого режиссера, о покидающих зал знаменитостях и возмущенных комментариях рядовых зрителей у пользователя Интернета почти не было. Щедро делились впечатлениями и погруженные в водоворот театральной жизни знакомые. Кому-то показался недостаточно провокационным монолог о любви депутата к тайскому мальчику. Кого-то, напротив, возмутило вольное отношение к «Идиоту» Достоевского. Как бы то ни было, Константин Богомолов остался верен себе. Скандальный режиссер в очередной раз оскандалился.

Как справедливо отметил сам творец на сайте Эха Москвы, «Князь» – «спектакль как спектакль». С традиционной богомоловской «жестью»: матом, шутками ниже пояса, бесцеремонно ироничными комментариями к знакомым со школы текстам. С непременным киноэкраном. С политическими аллюзиями (в данном случае они, впрочем,оказались лаконичными и ненавязчивыми), современными костюмами и минимализмом декораций.

Тех, кто видел «Идеального мужа», «Мушкетеров» или, например, «Чайку», премьера Ленкома едва ли шокирует и даже удивит. Тем более, что художественный мир Достоевского лучше приспособлен для экстравагантных трактовок, чем произведения Чехова или Дюма. Не исключено, что покидать зал впечатлительную публику заставляло не столько негодование, сколько скука. «Князь» - спектакль подчеркнуто, раздражающе неспешный. Мышкин-Тьмышкин в исполнении Константина Богомолова несколько минут перечисляет названия шрифтов. О том, что Настасья Филипповна (Александра Виноградова) сбежала от Рогожина (Александр Збруев) к Мышкину – и наоборот, на экране напишут раз тридцать. А еще режиссер не откажет зрителям в удовольствии послушать «Прекрасное далеко» или «Кабы не было зимы» – на сцене при этом, разумеется, ничего не происходит.

Надо признать, что замедленность повествования в «Князе» отнюдь не бессмысленна и не бесцельна. Богомолов создает эпос человеческих пороков, а эпичность неотделима от неторопливости. Последняя выгодно подчеркивает чудом сохранившиеся в постановке отрывки романа: текст Достоевского и навязанного ему в соавторы Томаса Манна в спектакле Ленкома кажется выпуклым, почти осязаемым. Размеренно отстраненная интонация, пожалуй, лучше всего подходит для описания кипящих в «Идиоте» страстей. Временами она даже окутывает сцену легким флером философской грусти.

Все это, впрочем, едва ли могло оказаться в числе приоритетов Константина Богомолова. Связанный желанием (или необходимостью?) шокировать, режиссер утрирует естественную плавность спектакля. При этом он не просто не стремится удержать внимание публики, не просто не заботится о законах жанра. Свое пренебрежение комфортом, вкусами и привычками аудитории Богомолов бросает нам в лицо, как перчатку, справедливо полагая, что это вызовет более острую реакцию, чем пара матерных ругательств. Хотя нет, не совсем так. Перчатки и дуэльные пистолеты не вписываются в стилистику Константина Богомолова. Он остановился на более запоминающемся образе: князь Мышкин самозабвенно мочится в зал, изображающий Клязьминское водохранилище.

По мнению самого режиссера, он отнесся к роману «Идиот» без лишнего пиетета, но уважительно. Произведения Достоевского – об униженных и оскорбленных, о благополучии, выстроенном на чужой боли, о мире, в основе которого лежат равнодушие и цинизм. Спектакль Богомолова почти о том же (следим за руками!). О страданиях беззащитных. Беззащитные – то есть дети. Страдания – то есть итог насилия. Которое бывает сексуальным. Следовательно, страдания беззащитных = педофилия. Именно ей и посвящен «Князь». Такой подлог, конечно, не может не вызвать возражений. В «Идиоте» нет значимых детских образов. А в произведениях, где детская тема выходит на первый план («Братья Карамазовы», «Подросток», «Неточка Незванова», «Преступление и наказание» и т.д.), она, разумеется, не трактуется так однозначно. Достоевского трудно упрекнуть в сглаживании острых углов. В его романах есть искушения и пороки, безумие, цинизм и жестокость. Есть темные глубины человеческой души, но нет зацикленности на той или иной патологии. О преступлениях (в том числе о растлении детских душ и тел) и  страданиях, кажется, и сегодня можно говорить словами Достоевского. Без ущерба для режиссерской репутации, без страха показаться несовременным, сентиментальным, недостаточно радикальным. Без опасности ограничиться вялым социальным протестом и констатацией очевидного: педофил должен сидеть в тюрьме. Зато с возможностью превратить постановку в отправную точку для философских рассуждений, религиозных дискуссий, художественных обобщений.

Константин Богомолов к этому не стремится. Ему достаточно педалировать скандальную тему. Поклонники творчества режиссера убеждены, что материал, то есть роман, это допускает. Достоевский так широк, что может вместить все. Да и свободу художника сегодня не принято ограничивать. Вместо того, чтобы продолжать список контраргументов, скажу несколько слов о том, во что «Князь» превратил «Идиота». В спектакле нет Гани Иволгина и искушения горящими деньгами; нет смертельно больного Ипполита Лебедева, сочиняющего трактат о пользе самоубийства. Нет многих других сложностей и парадоксов Достоевского. Зато есть мечты о мальчике Тадзио, диалоги в детской комнате милиции, записки из детского хосписа – даже в прекрасном исполнении Виктора Вержбицкого немного ернические и двусмысленные. Настасья Филипповна у Богомолова – маленькая девочка, которую рвутся «удочерить» все подряд. Аглая Епанчина (Наталья Щукина) – почтенная матрона. Рогожин – утонченный интеллигент лет семидесяти (возраст приведен в соответствие с замыслом режиссера). А вот Мышкин из «Князя» просто исчез. Константин Богомолов, не доверивший эту роль никому из актеров, бродит по сцене тяжелой походкой, монотонно бормочет реплики, корчится в судорогах. Но героя, противостоявшего целому миру с его пороками и страстями, властью болезни вырванного из реальности и силой сострадания ввергнутого в ад, в постановке не осталось. Дело тут вовсе не в желании избавиться от лишнего пафоса, вернуть персонажа с небес на землю. Ирония едва ли может повредить образу Мышкина. Почти случайное, не развитое и сюжетно не оправданное обвинение все в той же педофилии превращает его в руины...

Для Константина Богомолова такие вольности, повторюсь, естественны и привычны. И все же «Князь» больше других спектаклей скандального режиссера вызывает чувство сожаления. Может быть, дело в том, что в нем Богомолов ближе всего подошел к собственному (не сводимому к эпатажу) слову и стилю. Во всяком случае, отстраненно неспешная интонация и парадоксальный подбор актеров, заставляющий по-новому взглянуть на знакомые образы, рождают такие надежды. Увы, предсказуемо несбыточные…

Нежелание режиссера потакать вкусам публики не вызывает ничего, кроме уважения. Если оно не становится самоцелью или, еще хуже, способом раздразнить зрителей и тем самым привлечь их внимание.

Использовать классические произведения для разговора на острые темы можно и нужно. Если эти темы из произведений вытекают. Любые попытки переписать хрестоматийный текст в угоду актуальной проблематике вызывают неизбежный вопрос: зачем было обращаться к столь неподходящему литературному первоисточнику? Далее в логической цепочке появляется банальный, но оттого не менее правдоподобный ответ: важны не тема и не произведение. Во главе угла стоит сам процесс перекраивания. Острота темы и известность текста просто помогают придать ему резонанс.

Константину Богомолову это удалось. «Князя» заметили. Обсудили. Поругали и даже похвалили. Эмоционально, многословно, предсказуемо… Очередная буря в стакане воды отшумела.