В феврале прошлого года я поехал в Бостон, США чтобы интервьюировать Александра Вольпина-Есенина, единственного на тот момент оставшегося в живых сына поэта Сергея Есенина. Месяц спустя я написал эссе о нашей с ним встрече. Написал и не опубликовал, хотя было несколько изданий, предложивших мне публикацию.  Я чувствовал, что момент не пришел, да и сам был не готов поделиться с читателем тем, что произошло со мной во время беседы, что понял и прочувствовал я.

Так прошел год. Этой весной я случайно узнал, что Есенин-Вольпин умер. Я достал годовое эссе, перечитал и отправил его около двадцати русскоязычным изданиям. К моему удивлению, публиковать эссе отказались все: стиль не тот, интервью слабенькое, текст малоинформативный и так далее. Мне все же хотелось опубликовать  интервью и оставить светлую память о человеке. В итоге я нашел СНОБ. Благодарю журнал, согласившийся создать мне блог и выпустить этот материал в свет. Предполагаю, что это интервью было его последним, так как в интернете я не нашел ни одного опубликованного материала о Вольпине-Есенине после нашей с ним встречи до дня его смерти. С большой радостью я делюсь с читателем беседой, которая изменила мою жизнь.

Автор рисунка Kasia Bojanowska @kabojanowska

 Комната Есенина.

Я выхожу из его комнаты, осознавая, что интервью не удалось и задуманная цель приезда не выполнена. Ни на один из вопросов, которые были у меня записаны в блокноте, он не ответил. Не ответил потому, что я просто-напросто их не задал. Так что, в принципе, сам виноват. Но терзания по поводу провалившегося интервью меня совсем не тревожат. Это последнее, о чем я думаю. Я медленно выхожу из комнаты, потом из самого здания и шагаю в сторону первого попавшегося кафе. Я физически и морально истощен. Я хочу есть и спать или, наоборот, спать и есть. У меня нет сил идти, думать. Что-то случилось, пока я сидел в его комнате. Но вот что? Пока что понять не могу. В таком состоянии буду находиться до завтра, пока автобус не увезет меня из Бостона в Нью-Йорк. И писать об этом не захочется еще долгое время. Я отложу это на потом. А потом еще на потом. Так пройдёт месяц и «подходящий момент» не настанет. Вот только совесть вынудит сесть за стол и выплеснуть все это на бумагу, точнее на клавиатуру. Душа требует разобраться в том, что же произошло со мной в той самой комнате Есенина…

Я вхожу в бостонское здание частного дома для престарелых. В душе тревога, в руках шоколадный торт. Подхожу к регистрационному столу и спрашиваю, как пройти в комнату к Александру Вольпину-Есенину, известному больше по своей второй, отцовской фамилии. Мне указывают дорогу. Американский пансионат для «уходящих из жизни» не сильно отличается от тех, что я видел в голливудских фильмах, – чистый, солнечный, с широкими коридорами и какой̆-то звенящей тишиной̆. И только жалостливый старческий̆ голос некоего обитателя дома нарушает это спокойствие: с интервалами в 10 секунд из чьей-то комнаты доносится страдальческий̆ призыв о помощи некой Светы, будто в Свете есть спасение. А эта Света почему-то не приходит, и крик о помощи продолжается.

Я медленно подхожу к комнате Есенина, понимая, что момент встречи настал. Сжимаю кулак, чтобы постучать, но вдруг дверь открывается сама. На пороге он – слегка ссутулившись, смотрит удивленно. Я узнаю его по глазам, которые видел на фотографии. Я стою и безмолвно на него смотрю.

Молчание становится неуместным. «Александр?» – спросил с неуверенностью в голосе. Он кивнул головой̆. Я нервно улыбнулся: «Здравствуйте. Я Саша, из Владивостока. Пришел с вами познакомиться». Он снова кивает головой̆ и спокойным жестом руки приглашает пройти внутрь, как будто бы ждал моего прихода. Я медленно вхожу в его комнату и усаживаюсь на кресло напротив кровати.

О Есенине-младшем я узнал не из учебников истории, а от своих коллег. Юные журналисты, как и я, приехали к Александру Сергеевичу несколькими месяцами ранее записать интервью для российского телеканала. Интервью, как потом выяснилось, вышло не таким, каким было задумано: видимо, редакторские ножницы нынешних законов поставили свою запятую в «казнить нельзя помиловать» и показали жизнь человека, мало чем соответствующую истине. Но, услышав их неотредактированную версию встречи с Есениным, я глубоко вдохновился и решил лично убедиться в правоте их слов – и купил билет в Бостон.

Любопытство в очередной раз стало моим проводником. Первоначальный интерес исходил из того, что Александр Сергеевич –  единственный доживший до наших дней сын поэта Сергея Есенина. Однако, вчитавшись в его биографию, я понял, что помимо причастности к литературе и фамилии классика мне было бы интересно поговорить с ним о его политической и научной деятельности, о правозащитном движении СССР, об организованном им «Митинге гласности» в 65-м году, о написанной им же «Памятке для тех, кому предстоят допросы», распространённой в то время среди диссидентов, его сотрудничестве с Андреем Сахаровым и многом другом. Но, как я уже сказал, интервью не получилось.

Я прохожу в его комнату, больше напоминающую больничную палату. Комната предусмотрена для двоих. Александр Сергеевич занимает кровать, расположенную у окна. Минимум мебели – кресло, ночной столик, шкаф, максимум книг – из замеченного: Гоголь, Куприн, Толстой, и, к моему удивлению, Устинова, Донцова. На кровати лежит свежий номер «Комсомольской правды в Америке», «История Российской Империи» Михаила Геллера. Окна выходят на тихий̆, безлюдный̆ задний двор. Вид из окна – симбиоз спокойствия, тоски, одиночества и необратимости.

Подробное описание самого Есенина мне хотелось бы опустить. Несложно себе представить внешний вид человека, прожившего практически век. Остановлюсь только на его глазах – светлые, блёклые, цвета растворенного мыла в чистой воде. В его взгляде читалось спокойствие, смирение и некое безразличие.

«Я принес вам шоколадный торт. Надеюсь, что вы любите сладкое» – сказал я. «А как же! Очень люблю» – Александр Сергеевич улыбнулся, внутреннее напряжение у меня спало.

Стоило мне отрезать первый кусок, как в комнату вошла женщина. «Здравствуйте. А вы кто?» – обратилась она ко мне. В двух словах я объяснил ей, кто я, и она приняла меня за своего. Женщину звали Мария. Она подошла к столу, достала из целлофанового мешочка продукты и разложила перед Есениным на столе. «Кушайте, Александр Сергеевич» – выложила кусочек красной рыбы, черный хлеб, какие-то фрукты. «Я тут приношу ему иногда продукты, чтобы он питался настоящей пищей, а не тем, что ему тут дают». Как мне показалось, Мария – кто-то вроде вызвавшегося в волонтеры ангела-хранителя: приносит вкусности, читает ему стихи, ухаживает за ним. Как она говорит, иногда он не может вспомнить ее имени. «Как меня зовут, Александр Сергеевич?» – прокричала Мария. «Мааша» – протянул Есенин. «О, помнит» – удивилась она. А потом, обращаясь ко мне, сказала «Саша, вы из него многое не вытянете, он уже мало что помнит, одной ногой там. Я хотела записать наши с ним разговоры, пыталась как-то расспросить о его дружбе с Ахматовой, Пастернаком, ведь он был в их кругу. А он мне отвечал – ну да, был знаком, ну и что». Минут через 10, убедившись, что Есенин ест, Мария собралась уходить и напоследок добавила: «Саша, послушаете меня, как взрослого, более опытного человека. Когда будете уходить, заберите торт с собой. Он его не доест, и его просто-напросто выкинут, а так вы возьмёте и сами потом съедите». Я улыбнулся, кивнул и добавил: «Ну тогда я вам его оставлю».

Мария ушла, и мы остались в комнате вдвоем. Мы и торт. Я смотрел на Есенина, и почему-то в голову мне пришла строчка из любимой папиной песни.

«А знаете, мой отец часто пел песню Розенбаума, в ней были такие строчки: «Возраст – это состояние души, конфликтующее с телом иногда». Александр Сергеевич улыбнулся и пробормотал: «Правильно пел твой отец».

Сейчас я понимаю, почему мне пришла в голову именно эта строчка. Мне стало безумно любопытно, как смотрит человек на свою жизнь с высоты № 91. Мне сейчас 27, и, как принято считать, время летит, а значит, если повезет, то 91 и для меня настанет. И, задавая ему вопросы, я как бы мерил их со своим будущим и в то же время пытался представить себя на его месте. Расспрашивая о его прошлом, мне хотелось узнать свое будущее, как бы подготовиться к нему.

– Вы часто попадали в тюрьму. Страшно было? (прим. автора: согласно разным источникам, в сумме Александр Сергеевич Вольпин-Есенин провел от 6 до 14 лет в тюрьме за свою диссидентскую деятельность).

– Ничего страшного. Противно, холодно, но не страшно. Чувства страха не было. Раз пять случалось, что попадал в тюрьму на небольшие сроки, а дважды сидел по году. Появились друзья, со многими поддерживал отношения после освобождения.

– А где было более одиноко? В тюрьме или за ее пределами?

– Ну, в тюрьме было не одиноко с той точки зрения, что там были такие же, как я, во многом единомышленники.

– Вообще чувство одиночества есть сейчас?

– Должно было быть, но я его не ощущаю.

– А раньше ощущали? Когда были молодым? Вот мне сейчас 27, и, по правде сказать, я чувствую себя очень одиноким, несмотря на то, что ежедневно сталкиваюсь с сотней людей.

– 27 лет... (он задумался).Так, я помню, в свои 27 я закончил аспирантуру, защитил диссертацию. Пока был в аспирантуре, не раз испытывал одиночество. Думал, что дальше будет хуже, но хуже не стало.

– Вы знаете, пока я к Вам шел, у меня в голове вертелось столько вопросов о Вашей жизни, о том, что Вы сделали…

– А что особенного я сделал? – перебил меня Есенин.

– А вот я вас тогда спрошу, что, как вы считаете, особенного сделали за свою жизнь?

– Ну кое-что в науке, в самом начале. (Прим: Автор теоремы, получившей его имя – «Теорема Есенина-Вольпина»). А потом я отошел от науки, и это, честно говоря, мне не нравилось (долгая пауза). Ну в общем... женщины... я ни с одной не мог сойтись, да и это для меня не так важно.

– А почему, как вы считаете, вы ни с одной не могли сойтись?

– Да мне не о чем с ними говорить.

– Именно с женщинами? Вы не могли с ними найти общих интересов?

– Да я даже слово «интерес» не мог к ним применить.

– Александр, вы живете такую долгую жизнь. Вы нашли в ней смысл?

– А я просто не понимаю выражения «смысл жизни». Ведь жизнь не является смыслом. Это процесс, переплетение многих процессов. Смысл жизни нужно не найти, а придумать. Я не думал о смысле жизни, как о чем-то глобальном. Я ставил себе цели – конкретные цели – в науке, в деятельности. В России вопрос свободы стоял очень остро, и поэтому вопрос назначения цели не часто возникал. Коммунисты решили, что они спасают человечество от безынтересности, но на самом деле они создали условия, при которых люди живут и думают, как от них избавиться.

– Вы много писали о правах человека, об отношении государства к гражданам. Те идеи, которые вы пытались продвинуть полвека назад, они для вас еще актуальны или сегодня Вы бы по возможности их переписали?

– Перечитываю свои работы очень редко. Да, нахожу некоторые вещи, которые сегодня я сказал бы иначе. Но, по существу, всё то же самое.

– У вас был страх перед государством и государственной системой?

– Вначале был, потом прошел. Законы были плохие. Но действительность была намного хуже законов.

– А страх смерти был тогда?

– Нет.

– А сейчас?

– Сейчас... ничего нет. После 65-ти лет бояться нечего – там же полагается пенсия (улыбается).

– Если бы Вы сейчас могли поговорить с самим собой 27-летним, что бы Вы сказали?

– Ну, в то время Сталин еще был при правлении. Я бы назвал дату его смерти и сказал бы себе, что после жить станет намного легче.

– Мне кажется, что самое главное чувство в жизни – это чувство любви. Вы любили?

– Да... Люсеньку. Любил. Не знаю, где она... эмигрировала, она была еврейка, попала под эмиграцию. Любил, в общем, не раз. Раз пять. Но наука для меня была важнее.

– У вас много было друзей̆?

– Не особенно.

– Вы любите стихи своего отца?

– У него есть поэма «Черный человек». Думаю, она одна из самых любимых. Мне было лет 14-15, когда я осознанно начал читать стихи своего отца. До этого я слушал, что говорят взрослые, перенимал их мнение. Очень сильное впечатление произвели его стихи, не менее сильное, чем стихи Блока.

– Вы же тоже писали стихи (свои стихи Александр Сергеевич публиковал под материнской фамилией – Вольпин).

– Писал.

– Как вы думаете, талант – это ген, который̆ передается по крови?

– Сложно сказать. Я писал стихи до тех пор, пока мне было что ими сказать.

– Вот то, что ваша фамилия Есенин, – Вам помогало это или мешало по жизни?

– Вообще я долгое время носил фамилию Вольпин, в России я жил с фамилией Вольпин. Но в документах (как я понял, во время эмиграции) мне написали Есенин – ну им лестно было познакомиться с сыном поэта.

Под конец беседы Александр Сергеевич спросил:

– А что в России происходит сейчас?

– Сейчас… (я начал думать, как же ему объяснить все то, что сейчас происходит в России. Я вдохнул, выдохнул и сказал так, как я это понимаю). Сейчас в России правительство издевается над народом.

Он улыбнулся и сказал: «Так оно все время издевается. Народ избирает людей̆, которые будут над ними издеваться».

Я хотел что-то ответить, но беседу прервала другая женщина, вошедшая в комнату, как я выяснил, менеджер здания. Она как-то неприятно мило и неестественно улыбнулась и спросила меня с искусственно сладкой интонацией: «Кто вы, откуда, как нас нашли?». Врать не хотелось, поэтому сказал так, как есть. Женщина протянула еще более искусственное «Окей» а потом «милым» голосом, от которого просто мурашки по коже пошли, сказала: «Я вынуждена вас попросить сейчас уйти. Вы находитесь на частной территории. Мы защищаем права своих клиентов, и все встречи должны оговариваться предварительно с нами. Я вынуждена вызвать охрану». Говорила она это все в присутствии Александра Сергеевича с натянутой улыбкой тихим голосом, зная, что он ничего не расслышит. Я кивнул головой и сказал, что все прекрасно понимаю и долго не задержусь. Мое согласие смягчило ее реакцию. Враждебный настрой мне был понятен. Ну еще бы, в России вышел фильм про Есенина, и дом престарелых, в котором он живет, показан не с самой лучшей стороны, что, в принципе, не соответствует правде. Поэтому ее реакция была более чем объяснима. Охрану она так и не вызвала, но попросила зайти меня после того, как я закончу. Я так потом и не зашел, а просто ушел, понимая, что вряд ли вернусь. Менеджер снова дежурно улыбнулась и вышла. Александр Сергеевич спросил: «А как ее зовут?», будто бы впервые ее видел. Я сказал имя. Он улыбнулся и превратил ее твердое имя в уменьшительно-ласкательное.

Я понял, что беседа подошла к своему логическому заключению. Мы немного помолчали, посмотрели друг на друга, и я сказал «до скорой встречи». И вышел из комнаты, оставив в ней недоеденный шоколадный торт. Перед тем как покинуть здание, я подошел к Марии, той женщине, которая за ним ухаживает, мысленно поблагодарил ее и вслух попрощался.

Я вышел на улицу после трех часов, проведённых в комнате Есенина. Все еще светило солнце. Холодный бостонский февраль показался чуточку теплее. Свежий ветер дал глоток надежды на лучшее. Я пошел искать кафетерий. Чувствовал себя дико. Пока шел, все думал и думал и пытался себе объяснить, что со мной не так. Меня окутало чувство тотальной безнадежности, одиночества, необъяснимого страха за будущее и в то же время смирения со всем этим. Я мысленно смотрел на Есенина-Вольпина, видел его промытые глаза, которые, как мне показалось, действительно смотрят в двух направлениях – на жизнь на земле и на то, что после нее.

И мне показалось, что я уловил суть: нет ничего важнее, чем сегодня, потому что «вчера» ты можешь не вспомнить, а «завтра» может не настать. И еще осталось удивление от того, с каким внутренним спокойствием в конце пути человек принимает жизнь такой, какая она была, есть и, может быть, будет. Переосознание, точнее, переощущение жизни явилось для меня пронзительным ударом по жизненным ценностям. Остается понять, как с этим жить.

Март, 2015