Все записи
18:24  /  13.04.17

989просмотров

ЗАМЕТКИ ОБ АЛЬБЕРТЕ ЭЙНШТЕЙНЕ И СИОНИЗМЕ

+T -
Поделиться:

 

                           ЗАМЕТКИ ОБ АЛЬБЕРТЕ ЭЙНШТЕЙНЕ И СИОНИЗМЕ

      Евгений Михайлович Беркович - математик, публицист, историк, издатель и редактор. Родился в 1945 году в Иркутске, окончил физический факультет МГУ им. Ломоносова, кандидат физико-математических наук, доктор естествознания (Германия). С 1995 живет и работает в Ганновере (ФРГ). Создатель и главный редактор журналов "Семь искусств" и "Заметки по еврейской истории", издатель альманаха "Еврейская Старина" и журнал-газеты "Мастерская". Автор книг "Заметки по еврейской истории" (М.,2000),"Банальность добра. Герои, праведники и другие люди в истории Холокоста" (М.2003), "Одиссея Петера Прингсхайма" (Ганновер, 2013), "Антиподы. Альберт Эйнштейн и другие люди в контексте физики и истории" (Ганновер, 2014). Публиковался в журналах "Нева", "Иностранная литература", "Вопросы литературы", "Зарубежные записки", "Человек" и многих других изданиях.

(Первая заметка опубликована здесь: 5 декабря 2016, https://snob.ru/profile/30398/blog/117627)

(Вторая заметка опубликована здесь: 5 января 2017, https://snob.ru/profile/30398/blog/119017)

(Третья заметка опубликована здесь: 5 февраля 2017, https://snob.ru/profile/30398/blog/120222)

(Четвертая заметка опубликована здесь: 11 марта 2017, https://snob.ru/profile/30398/blog/121604)

           ЗАМЕТКА ПЯТАЯ: "НАСТОЯЩИЙ СВИНАРНИК - ОДНО ШАРЛАТАНСТВО"

    Переехать в Иерусалим и стать профессором Еврейского университета, созданию которого он отдал столько сил, Эйнштейну предлагали давно, еще когда университет был только в проекте. В дневнике своей первой (и единственной) поездки по Палестине в 1923 году он сделал запись от 13 февраля:

    «Хотят, чтобы я непременно был в Иерусалиме, меня атакуют в связи с этим сплоченными рядами. Сердце говорит ‚да‘, а разум ‚нет‘» [Копельман, 2005 стр. 84].

     Когда в 1933 году ученый остался без места работы и постоянного жилья, этот вопрос снова и снова возникал и у него, и у окружающих. Может быть, этим объясняется особенно резкие нападки на ЕУИ, которые он себе в это время позволял. В письме «дорогому Борну» от 30 мая 1933 года, рассуждая о судьбе Эдварда Теллера, остававшегося в Гёттингене, Эйнштейн пишет:

    «Я слышал, что люди начинают подумывать о том, чтобы создать в Палестине (Иерусалим) хороший физический институт. До сих пор там настоящий свинарник – одно шарлатанство. Но если у меня создастся впечатление, что дела там всерьез могут стать приемлемыми, я тебе сразу напишу, не откладывая» [Einstein-Born, 1969 стр. 159].

    Другому близкому другу, Паулю Эренфесту, он писал 14 июня 1933 года:

    «Без основательной чистки этот университет нельзя рекомендовать ни одному порядочному человеку» [Fölsing, 1995 стр. 755].

     Тому, кто помнит, какое значение придавал Эйнштейн еврейской солидарности, может показаться странным, что в вопросе о ЕУИ он об этой солидарности напрочь забывал. В том же письме Эренфесту ученый признается, что борется за реформы университета «с жестокостью, которая тебя бы поразила» [Fölsing, 1995 стр. 755].

     Надо сказать, что она поражала и многих его современников, особенно после того, как в 1933 году эмоции вышли из рамок внутренней переписки заинтересованных лиц и выплеснулись на страницы газет. В заметке от 8 апреля 1933 года в старейшей из публикуемых еврейских газет, лондонской «Джуиш кроникл» («Jewish Chronicle»), Эйнштейн сожалеет, что: «этот университет, на который возлагались такие большие надежды, оказался не в состоянии играть ту роль при удовлетворении духовных запросов, которую от него в эти критические времена можно было ожидать» [Fölsing, 1995 стр. 755].

     В этой же заметке он публично заявил, что еще пять лет назад вышел из состава Попечительского совета и больше не отвечает за то, что творится в университете. Правда, в 1932 году по просьбе Вейцмана Эйнштейн снова вошел в состав Попечительского совета, а будучи в Америке помогал собирать деньги на Еврейский университет, но сейчас ему было важно доказать, прежде всего, самому себе, что в Иерусалиме ему не место.

     Несмотря на то, что публичные обвинения Эйнштейна больно задевали самолюбие и подрывали авторитет нового университета на Святой Земле, будущий первый президент Израиля сдерживал себя. Он не терял надежды заманить «еврейского святого» в Иерусалим. У него были аргументы для этого, но лучше всего было бы поговорить со строптивым ученым с глазу на глаз, Вейцман славился умением убеждать людей. Казалось бы, такой случай ему представился: в начале июня 1933 года Эйнштейн оказался в Великобритании, чтобы прочитать три обещанные лекции. Через несколько дней после приезда, 4 июня 1933 года он получил от Вейцмана письмо с предложением встретиться и обговорить положение с Еврейским университетом в Иерусалиме.

     Эйнштейну вовсе не хотелось под влиянием харизмы Вейцмана менять свои убеждения, да еще впереди предстояли три лекции – две в Оксфорде и одна в Глазго, – к которым ему нужно было подготовиться, поэтому от личной встречи он отказался, сославшись на нехватку времени.

     Вейцман ответил длинным, на трех страницах, письмом от 8 июня, где попытался применить все свое искусство убеждения, чтобы добиться цели – привести Эйнштейна на Святую Землю. Он несколько раз подчеркнул свое удивление якобы плохим управлением университета, хотя сам же утверждал в том же письме, что некоторые вещи никак нельзя назвать удовлетворительными. К этому он добавил уже известный аргумент, что университет зависел от Магнеса, так как он один мог достать деньги, нужные для развития и текущей работы. Вейцман напомнил, что и при выборах в Попечительский совет предпочтение оказывалось тем кандидатам, которые «имели в руках денежный мешок для университета».

     После этих рассуждений, он перешел к предложениям. В первом он дал понять, что университет готов принять некоторое число ученых-беженцев по рекомендации Эйнштейна, уволив для этого ряд своих сотрудников, без которых можно обойтись. Второе предложение было из разряда тех, от которых трудно отказаться.

     Вейцман сообщил, что он как раз занят созданием нового исследовательского института естественных наук в Реховоте. Работа этого института должна начаться «с чистого листа», полностью независимо от Еврейского университета в Иерусалиме. Сейчас институт ориентируется на химию и может в скором времени взять на себя роль химического факультета ЕУИ. Эйнштейн уже знал, что именно в этот институт Вейцман пригласил Фрица Габера. Теперь же речь пошла о физике, и в этом и состояла главная «приманка»: автору теории относительности предлагалось возглавить физическое отделение института, которое со временем должно стать физическим факультетом Еврейского университета в Иерусалиме. Это тем более просто сделать, подчеркивал Вейцман, что сейчас в ЕУИ нет ни одного профессора физики.

     Т. е. вместо исправления ошибок, наделанных неквалифицированным руководством в университете Иерусалима, Вейцман предлагал Эйнштейну начать все заново в Реховоте и сделать так, как тот считает правильным.

     Два новых факультета в Реховоте – химический и физический (возможно, вместе с математикой) – подняли бы статус Еврейского университета и приблизили бы главную цель – вывести его в число мировых лидеров.

     Письмо было составлено по всем правилам дипломатического искусства. Если бы Эйнштейна хоть что-то могло привлечь в Палестину, то оно обязательно достигло бы цели. Но к несчастью для всего сионистского движения, попытка изначально была обречена на провал. Как ни был важен для Эйнштейна Еврейский университет, физика была дороже. А для занятий наукой в Палестине было куда меньше возможностей, чем в тех местах, которые приглашали великого физика, прежде всего, в Принстоне, США. Условия, которые предлагал Абрахам Флекснер, больше подходили характеру и стилю жизни кабинетного теоретика. Альберт не был «командным игроком», он не любил дипломатические маневры, без которых невозможно было бы исправлять чужие ошибки или построить новый институт на пустом месте.

     Эйнштейн ответил на следующий же день, 9 июня, отказавшись от всех предложений самым решительным образом. Любому другому этот ответ закрыл бы тему, но Вейцман не мог так просто признать свое поражение. Он решил продолжить игру.

     Вскоре после этого обмена писем он снова поехал в Америку. Среди прочих запланированных мероприятий ему предстоял 29 июня званый обед в Американском еврейском физическом комитете, который они же вместе с Эйнштейном основали в 1921 году. Вейцман выступил перед участниками, а их было более пятисот человек, и рассказал о своих расхождениях во взглядах на Еврейский университет с великим физиком. То, что обсуждалось в частной переписке, стало теперь известно широкой общественности. Кто-то спросил, а почему бы знаменитому ученому в эти критические времена не стать профессором университета в Иерусалиме? Хитроумный Вейцман ждал этого вопроса:

     «Должен сказать, что недавно профессор Эйнштейн, к сожалению, остро критиковал университет. Критика вызвана приглашением из Иерусалима, которое исходило от канцлера Иегуды Магнеса и меня. Ему предложили кафедру в Мадриде (которую он между тем принял), кафедру в Коллеж де Франс, кафедру в Лейдене и кафедру в Оксфорде. Мы не хотели конкурировать с этими четырьмя выдающимися университетами, однако мы все же верили, что хотя Иерусалим и не мог предложить ему такие же удобства, все же этот город что-то значил для него… и что у нас хватило бы для него средств [Clark, 1974 стр. 346]».

     Далее Вейцман выразил надежду, что Эйнштейн еще передумает и приедет в Иерусалим. При этом сионистский лидер не упустил возможности довольно резко высказаться об идее физика создать специальный университет для беженцев – идее, от которой Альберт сам вскоре отказался. Вейцман назвал ее «фантастическим проектом, который означает ни больше ни меньше как создание интеллектуального еврейского концлагеря» [Clark, 1974 стр. 346].

     Эти злые слова одного из руководителей сионистского движения (в течение 1931-1935 годов он не был президентом Всемирной сионистской организации, но оставался одним из самых уважаемых ее членов) были опубликованы в газете «Нью-Йорк Таймс» 30 июня 1933 года. Эйнштейн, конечно, не мог смолчать. С помощью Еврейского телеграфного агентства он, находясь в Бельгии, довел до мировой общественности свою точку зрения. Уже 3 июля 1933 года был опубликован его ответ:

     «Доктор Вейцман очень хорошо знает, что своим заявлением вводит общественность в заблуждение. Он слишком хорошо знает теперь причины моего отказа и во время наших частных разговоров не раз соглашался с тем, что эти причины справедливы. Ему также известно, при каких обстоятельствах я был бы готов работать для Еврейского университета» [Clark, 1974 стр. 346].

     Отношения между двумя едва ли не самыми известными в мире евреями заметно испортились. В частных разговорах и письмах каждый отзывался о другом, еле сдерживая гнев. Например, в письме другу Фрицу Габеру от 13 августа 1933 года Эйнштейн назвал Вейцмана «интеллигентным и очаровательным мужчиной, но совершенно изолгавшимся человеком» [Fölsing, 1995 стр. 755].

     Последний тоже не оставался в долгу, сравнивая Эйнштейна с «примадонной, которая начинает терять голос» [Fölsing, 1995 стр. 755].

     Оба противника знали, что их публичные схватки вредят сионистскому движению во всем мире, роняют авторитет Еврейского университета в Иерусалиме, и без того еще не поднявшегося высоко в глазах научного сообщества. Но остановиться никто уже не мог. Вейцман видел свой долг в том, чтобы привлечь на Святую Землю самого знаменитого ученого в мире, и считал, что для этого все средства хороши. Эйнштейн сопротивлялся давлению, не считал для себя возможным согласиться с тем, чему «сердце говорило ‚да‘, а разум ‚нет‘», и не нашел другого способа, как в резкой, если не сказать грубой, форме критиковать недавно родившийся университет в Иерусалиме.

     Между тем, полемика вокруг ЕУИ продолжалась, так как смириться с решительным публичным отказом Эйнштейна приехать в Иерусалим Вейцман не мог. Изощренный мастер интриги вырвал из заявления Эйнштейна последние слова и сообщил делегатам съезда сионистов Америки, что Эйнштейн заключил мир с ЕУИ и готов занять там профессорскую кафедру. Об этом написала «Нью-Йорк Таймс» 5 июля 1933 года. Такая рискованная интерпретация заявления Эйнштейна, граничащая с шантажом, требовала каких-то реальных действий, показывающих, что условия, поставленные ученым, начинают выполняться. Вейцман повторил старое обещание создать комиссию, которая проведет глубокую проверку Еврейского университета в Иерусалиме и сделает все возможное, чтобы Эйнштейн остался довольным.

     Прежде всего, нужно было выбрать авторитетного и беспристрастного председателя комиссии. Им согласился стать сэр Филип Хартог (Sir Philip Joseph Hartog, 1864-1947), британский химик – коллега Вейцмана, участвовавший в руководстве несколькими университетами в Индии и Великобритании. Осенью 1933 года Попечительский совет утвердил состав комиссии, и в конце года ее члены собрались в Иерусалиме.

     Изучив положение дел, комиссия признала необходимость изменить организационную структуру университета, резко ограничив полномочия Иегуды Магнеса. И хотя изменения вводились в силу с 1935 года, бывшему всемогущему канцлеру ЕУИ ничего не оставалось делать, как согласиться с этими предложениями. В сентябре 1935 года известный американский раввин Стивен Вайс (Stephen Wise, 1874-1949), вернувшись из Палестины, сообщал Эйнштейну последние новости:

     «Попечительский совет отстранил Магнеса от академического руководства университетом и назначил его президентом, что он становится более или менее декоративной фигурой» [Clark, 1974 стр. 347].

    Вместо Магнеса управлять учебной и научной деятельностью ЕУИ стал Шмуэль Хуго Бергман, давний знакомый Эйнштейна еще по Праге, в гостях у которого Альберт побывал во время своей поездки в Палестину в 1923 году. Бергман был назначен ректором университета и возглавил вновь избранный Сенат.

    У президента университета еще оставались некоторые рычаги власти, но, по большому счету, случившееся было победой Эйнштейна, который требовал отставки Магнеса с ключевого поста в университете уже десять лет, практически со дня открытия ЕУИ. Великий физик мог теперь быть успокоиться: университет в Иерусалиме не вызывал у него больше раздражения. Сам он к этому времени уже определился с постоянным местожительством – работа в Принстонском институте перспективных исследований вполне отвечала его вкусам и желаниям, – и уже никто не нервировал его предложениями переехать в Иерусалим.

     Рассматривая с высоты нашего опыта затянувшийся на десять лет конфликт вокруг Еврейского университета в Иерусалиме, можно сделать вывод, что хорошее, по сути, начинание превратилось в глазах создателя теории относительности в нечто ужасное, с чем нельзя мириться и чего нельзя простить. Эйнштейн, безусловно, руководствовался благими намерениями, его цели были чисты, а побуждения благородны. Он хотел видеть Еврейский университет идеальным, лучшим в мире. Но новое в реальном мире не рождается без трудностей роста, без уступок и компромиссов. И деятельность Иегуды Магнеса на посту канцлера была несвободна от них. Какие-то его решения были ошибочны, что-то нужно было исправить. Но считать всю его работу шарлатанством, а университет – свинарником, является все же преувеличением, не соответствующим действительности. Доказательством может служить тот факт, что после замены Магнеса на Бергмана, каких-либо радикальных изменений курса управления сделано не было. Но теперь ЕУИ уже не вызывал у Эйнштейна такой бури отрицательных эмоций, как раньше.

     Магнес был убежден, что назначение комиссии, проверяющей его работу, вызвано исключительно обвинениями Эйнштейна. В ответе на отчет комиссии бывший канцлер университета писал о ситуации 1933 года:

     «События в Германии, которые требовали единства действий, чтобы сделать университет привлекательным для еврейских ученых, преподавателей и студентов, гонимых из этой страны, не побудили профессора Эйнштейна прекратить публичные и частные атаки. Напротив, он позволил себе формулировать их еще острее» [Clark, 1974 стр. 347].

     В моральной чистоте великого ученого на протяжении всего длительного конфликта никто не сомневался. Но в сложных ситуациях иногда этого мало. Его друг философ Моррис Рафаэль Коэн (Morris Raphael Cohenб 1880-1947) как-то сказал о великом физике:

     «Его вера той же природы, что у всех истинных духовных вождей, которые не от мира сего. Картину его мира нужно дополнить более реалистическими фактами нашего существования» [Clark, 1974 стр. 347].

     Исключительная порядочность Эйнштейна была прекрасным оружием, однако такой меч, как правило, обоюдоострый, и в случае с Иегудой Магнесом опасным образом оказался направленным как против врагов, так и против друзей.

     В конце концов, в безопасной Америке к ученому снова вернулась любовь к духовному детищу, и именно Еврейскому университету в Иерусалиме завещал Альберт Эйнштейн архив и библиотеку, а также права на использование известному всему миру имени.

                                                        Литература

     Clark, Ronald W. 1974. Albert Einstein. Eine Biographie. Esslingen: Bechtle Verlag, 1974.

     Einstein-Born. 1969. Albert Einstein – Hedwig und Max Born. Briefwechsel 1916-1955. München: Nymphenburger Verlagshandlung, 1969.

     Fölsing, Albrecht. 1995. Albert Einstein. Eine Biographie. Ulm: Suhrkamp,, 1995.

     Frank, Philipp. 1949. Einstein. Sein Leben und seine Zeit. München, Leipzig, Freiburg i. Br.: Paul List Verlag, 1949.

     Weizmann, Vera. 1967. Impossible Takes. Longer. London: H.Hamilton , 1967.

     Айзексон, Уолтер. 2016. Альберт Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная. М.: Издательство Аст, 2016.