Все записи
03:41  /  12.01.18

843просмотра

СТАЛИНСКАЯ РОДИНА

+T -
Поделиться:

 

***

ПРОДОЛЖЕНИЕ ПАСТЕРНАК, СНОБ 

                                      2.4       «СТАЛИНСКАЯ РОДИНА:

                                   «МОГУЩЕСТВО СМЕРТИ И МУЗЫКИ», 

                          ЮРИЙ ТРИФОНОВ, АНДРЕЙ БИТОВ, ПЕР ГЮНТ,

                                                           МЕНЖИНСКИЙ

Copyright by Philip Isaac Berman

 

                                      МОГУЩЕСТВО СМЕРТИ И МУЗЫКИ

   Приведу еще раз отрывок из письма Пастернака Фадееву, где он писал в своем лживом бормотании не только о «могуществе народа», пришедшего к гробу Сталина, но и о могуществе смерти и музыки. 

«Мне подумалось, что облегчение от чувств, теснящихся во мне всю последнюю неделю, я мог бы найти в письме к тебе. Как поразительна была сломившая все границы очевидность этого величия и его необозримость! Это тело в гробу с такими исполненными мысли и впервые отдыхающими руками вдруг покинуло рамки отдельного явления (это тело в гробу покинуло) и заняло место какого-то как бы олицетворенного начала, широчайшей общности, рядом с могуществом смерти и музыки, могуществом подытожившего себя века и могуществом пришедшего ко гробу народа». 

    Могущество было у тех, кто по своему мгновенному желанию (Сталин) мог бы принести смерть почти любому человеку земли. Это о нем с восторгом пишет Борис Леонидович Пастернак. По Пастернаку – величие Сталина было необозримо: от горизонта до горизонта – «очевидность этого величия и его необозримость!»

    Правда, не удалось ему убить убежавшего в Америку генерала нквд, еврейского человека Лейба Фельдбина (Александра Орлова). Звался Фельдбин в жизни Александром Орловым, знал несколько языков, в том числе – иврит, как и Пастернак, носил абсолютно русскую фамилию, был резидентом советской разведки во многих странах, обучал террору испанцев в войне против Франко в испанской войне, выкрал 634 тонны испанского золота, за что получил орден Ленина от Сталина. 

    Сталин вызвал его в Москву на совещание, Орлов-Фельдбин понял, что Сталин хочет его уничтожить. До этого в Испанию приезжал другой генерал нквд Шпигельглясс. Тогда Орлов и понял, что его хотят уничтожить. Шпигельглясс был известным организатором всяких убийств и похищений. Шпигельглясс был заместителем начальника Иностранного отдела нквд. Он руководил убийством агента нквд Игнаца Рейса, осмелившегося написать письмо Сталину, в котором Игнац Рейс обвинил его в «контрреволюции». Но главным было то, что Рейс знал историю о работе Сталина в царском охранном отделении. Он видел секретную папку, где было знаменитое письмо полковника Тифлисской Охраны Александра Михайловича Еремина о работе Сталина агентом Охраны.

    В семидесятые годы я лежал в прекрасной больнице Министерства Путей Сообщений на Амбулаторном переулке 19А в Москве. Главным врачом там был Борис Львович Шпигельглясс. Он был очень энергичным веселым человеком, всегда был безукоризненно одет. Выглядел очень молодо. Он был также депутатом районного совета. Не знаю, имел ли он какое-либо отношение к профессиональному убийце, генералу нквд Михаилу Шпигельгляссу. Но что интересно, что на другом этаже, начальником отделения был известный врач Лев Борисович Шемилиович, сын расстрелянного в 1951 году известнейшего врача, Главного врача больницы им. Боткина, члена Еврейского Антифашистского комитета Б.А. Шемилиовича. Говорили, что Борис Львович Шпигельглясс и Лев Борисович Шемилиович дружили друг с другом и даже делились самиздатом, в частности, произведениями Солженицына.

   Не получилось Сталину убить и своего бывшего секретаря Бажанова, прожившего во Франции до 1982 года и умершего своей смертью. Дед Фельдбина мечтал купить в раскаленной Палестине кусок земли и перевезти туда свою семью. Лейб Фельдбин (Орлов) знал древнееврейский язык, знал Тору и стал знаменитым советским генералом нквд, руководившим большой частью Балом Сатаны. Невероятно. 

                                                                            ***

Вот с кем следовало бы поговорить – с Бажановым. В 1981 году, когда меня изгнали из Союза, Бажанов был еще жив. В 1982 году Бажанов умер. Бажанов бежал в 1928 году. Он знал некую сталинскую тайну, потому и оставался жив. 

   Вот, что писал посол Англии Lord Chilston перед приездом Идена в Москву в 1935 году, 22 февраля, цитируя мнение Бернарда Шоу и Герберта Уэллса. «М-р. Бернард Шоу сказал нам, что Сталин является обычным партийным аппаратчиком, который в любое время может получить недельное уведомление об увольнении. Это абсурдное мнение не поддерживается никем кто, хотя бы поверхностно, знаком со страной». «М-р. Уэллс представляет его как доброго человека и «он занимает свою позицию благодаря тому, что никто не боится его и все доверяют ему»». Англичане обладают большим и весьма тонким чувством юмора. 

   Далее Чилстон пишет: «Доброта не является тем качеством, которое легко совместить, как с действиями Сталина, так с его публичными заявлениями; как раз наоборот, он всегда проповедовал и использовал высокую степень жестокости, в связи с чем, абсурдно заявлять, что никто в Советском Союзе не боится его».

   Какую же тайну знал Бажанов? Может быть ту тайну, что Сталин был полной посредственностью? Это действительно было тайной на много лет вперед не только для советского человека, но для множества западных людей. И за это знание Сталин убивал тех, кто это знал.  

    Бажанов говорит, что, в основном, Сталин всегда молчал, курил свою трубку и говорил очень мало. Иногда он вставал, ходил взад и вперед, иногда останавливался перед очередным оратором, изучая говорящего, пыхтел своей трубкой. «Сталин не был образованным человеком и у меня было впечатление, что многие сложные вопросы были за пределами его понимания». Урбан добавляет, что однажды марксист Рязанов заметил Сталину, когда обсуждался вопрос о построении социализма в отдельно взятой стране (перевод мой): «Прекрати Коба, не выставляй себя дураком. Каждый знает, что теория не является твоим коньком».

    Какова же была тайна, которую знал Бажанов и из-за которой Сталин не убивал Бажанова?

    Однажды Сталин пригласил переводчика министерства иностранных дел для того, чтобы переводить его разговор с британскими политическими деятелями, членами английского парламента. Это был Олег Трояновский.  Ему было 26 лет, у него были каштановые волосы, он был красив, и он был эрудит. 

    Он получил блестящее образование в Америке, где его отец Александр Трояновский был первым советским послом. Это Сталин назначил его послом в штаты, хотя он и был когда-то меньшевиком. Меньшевики для Сталина были исчадием ада: они хорошо представляли себе, кем, в действительности был Сталин. Сталину Олег так понравился, что Сталин даже вспомнил цитату из книги Фенимора Купера «Последний из могикан»: «Вождь краснокожих шлет привет бледнолицему брату!» Сталин был весьма возбужден. Он действительно был вождем, но только не краснокожих, а бледнолицых, иногда туберкулезно бледнолицых, с розоватым румянцем на щеках, честолюбивого сброда, захвативших власть в России.

    Он предложил Олегу Трояновскому остаться и пожить в его доме несколько дней. Они играли в бильярд и встречались за обедом, где часто присутствовали Поскребышев и члены Политбюро. Сталин вспоминал, как он останавливался в Вене и жил в квартире у его родителей в 1913 году. Теперь его сын жил в большом доме Сталина. 

    Сталин никогда не представлял, что отец Олега, Александр, был на расстоянии одного миллиметра от разгадки самой большой сталинской тайны – о работе его осведомителем в царском Охранном отделении. Олег Трояновский был встревожен вниманием к нему вождя, он не мог придумать, что следует делать в этой ситуации. Он жил в гостях у Сталина 9 дней. После 9 дней жизни у гостеприимного убийцы, он осмелился испросить разрешения уехать. Сталин был удивлен и спросил его, в чем дело? Он хотел бы, чтобы Олег оставался у него и дольше. 

    Олег Трояновский играл во банк: он сказал, что ему надо вступать в коммунистическую партию, поэтому он вынужден покинуть вождя. Против такого аргумента даже волкодаву Сталину нечего было возразить: «партия – наш рулевой», вот она и выруливала теперь жизнь будущего известного дипломата Союза подальше от «вождя всех времен и народов». 

    По-видимому, так оно и было, Сталин легко мог проверить, собирался ли Олег Трояновский вступать в эти дни в партию. При большом желании Трояновский мог бы пойти на прием в партию из чертогов «вождя всех народов», а потом вернуться и продолжать играть в бильярд с вождем. 

    Но он предпочел убежать, и сделать это как можно скорее. Интересно, почему? На прощанье с молодым человеком Сталин принес ему в подарок большую корзину с фруктами. Далее произошло почти признание в любви. Сталин сказал: «Для вас, наверное, скучно быть здесь. Я привык к одиночеству. (Бедный Сталин! Не захотел Олег Трояновский скрасить его одиночество! Ф.Б.) Я привык к одиночеству в тюрьме».

    Слова: тоска, любовь, одиночество и тюрьма часто стоят рядом. В тюрьме также возможно и другое проявление любви: между мужчинами. Может это и была тайна известная Бажанову? Может оттого он и не убивал Бажанова, что для «вождя мирового пролетариата» оказаться пойманным в неприличной позе со стороны спины мирового пролетариата, которого он употреблял каждодневно и спереди, и сзади, являлось слишком очевидным символом его существа. В те времена, когда Бажанов убежал из СССР, для Сталина это было пострашнее разглашения процессов 37 года, которое обещал сделать Орлов, в случае преследования Сталиным членов его семьи. Орлов соблюдал свою часть соглашения: он не выдавал западу известных ему сталинских секретных агентов, таких, как например, Филби. Орлов и создал Филби много лет назад. Единственное, что он рассказал, это о готовящемся покушении на Троцкого. 

    Когда Филби сбежал из Англии, в «Известиях» появилась статья: «Здравствуйте, товарищ Филби». Там подчеркивалось, что Филби удалось даже перевести в Москву свою любимую викторианскую мебель – вот какие дурные живут в Англии.   Сталин, конечно, знал, что многие весьма выдающиеся люди имели это свойство жизни. Например, известный писатель Андре Жид, который в 1935 году активно препятствовал Сталину, когда на антифашистский писательский конгресс в Париже, организованный Михаилом Кольцовым, вместо истинных писателей были посланы партийные функционеры, был гомосексуалистом. Это именно тогда, Горький передал с Кольцовым Ромэн Роллану, Луи Арагону и Андре Жиду, что нуждается в срочном спасении от сталинской свободы. Сталин, как всегда, был заинтересован в собственном прославлении на конгрессе (чего не произошло) и быстро послал туда Исаака Бабеля и Бориса Пастернака. Пастернак тогда делал вид (весьма успешно), что он не хочет ехать и Поскребышеву пришлось серьезно посоветовать ему поехать. Возможно, правда, что Пастернак боялся ехать заграницу, понимая, что он будет находится под бдительным оком нквд. Там придется принимать много моральных решений, на которые он не был способен и отвечать на многие неприятные вопросы. Он боялся даже встретиться со своими родителями, которые жили тогда в Германии – одобрят ли это в Москве?

    Когда Пастернак приехал в Париж, он встретился со своей эпистолярной любовницей Мариной Цветаевой и ее семьей. Переписка с Пастернаком обещала большой русской поэтессе истинную любовь большого русского поэта. Встретились в кафе. За столиком сидела Марина Цветаева, ее муж Эфрон и Аля, с восхищением смотревшая на Борис Леонидовича Пастернака. Думаю, что она, как и ее мать, была влюблена в поэта. Марина Цветаева задала Пастернаку сакраментальный вопрос: следует ли им возвращаться в Россию? Пастернак извинился, сказал, что пойдет купить папиросы, они кончились, а очень хотелось закурить. Когда поэту хочется курить – это дело нешуточное. Пастернак встал, ушел и никогда не вернулся. 

                                           ЮРИЙ ТРИФОНОВ И АНДРЕЙ БИТОВ

 Герои романа «Студенты», писателя Юрия Трифонова, с восторгом смотрят на окно, горящее ночью над кремлевской стеной. Это там работает ночью товарищ Сталин, когда вся страна спит. Позже, Трифонов говорил автору этих строк, что не может прочитать из своей книги «Студенты» ни одной строчки. Об этом он написал также в маленькой книжечке, «Предварительные уроки», подаренной автору. «Студенты» – получила сталинскую премию. Трифонов рассказывал автору, с возмущением, что Константин Федин, не прочитав его книги «Студенты», позвонил в журнал «Новый мир» и рекомендовал ее опубликовать. Никто не знает, отчего Федин позвонил в «Новый мир». Может быть, он знал, что отец Трифонова, Валентин, был расстрелян Сталиным в 38 году. Федину было много лет, он мог знать тайное тайных, и человеческая симпатия к сыну невинно убитого человека, связалась в нем с талантом писателя Юрия Трифонова вместе, и он смотрел теперь, далеко за горизонт обычного человека, и там, он видел другую жизнь нового, большого, русского писателя Трифонова.  А, может быть, он знал и другую часть жизни семьи Трифонова.  Сталин несколько дней скрывался в квартире петербургских социал-демократов, евреев Славотинских, куда привел его ночью Арон Сольц. Одно время, позже, Сольц будет назначен Сталиным главным редактором газеты «Правда», а позже упрячет его в сумасшедший дом. Анна Абрамовна Славотинская, станет в будущем, матерью Юрия Трифонова.  Об этом Трифонов напишет в своей книге «Отблеск костра», назвав ее, правда, другим именем. В книге его мама названа Женей. В этой книге, впервые в легальном издании, Трифонов с большой неприязнью писал о Сталине. Он рассказывал мне, что использовал дневники Филиппа Захарова, переданные Трифонову женой Филиппа. Захаров вместе со Сталиным, был в Туруханской ссылке. Подробности из жизни Сталина весьма зловещие. Я спросил Трифонова, как, все-таки, опубликовали эту книгу? «Понимаете ли, Филипп,-  сказал Трифонов,- шел 63 год, была щель. А потом, эта щель закрылась». Не рассказанным останется, один из самых больших секретов его семьи, близкие отношения его бабушки, Татьяны Славотинской, со Сталиным.  

 Письмо Сталина из ссылки Татьяне Славотинской датировано декабрем 1913 года, сто лет назад, мой перевод с английского: 

«Самая дорогая моя Татьяна Александровна я получил твою посылку, но ты не должна тратиться на покупку нового нижнего белья…Я не знаю, как отплатить тебе, моя дорогая любовь!» 

Заботилась Татьяна Славотинская о своем возлюбленном, еврейская душа ее страдала от Туруханского мороза и холода. Да, это письмо писал Джугашвили, маленький, всего 156 сантиметрового, пигмейского роста, с узким лбом и двумя сросшимися пальцами на левой ступне, будущий непревзойденный диктатор всея Руси.  В народе говорили, что три сросшихся пальца – означают дьявола. Но, русский народ плохо считал: двух сросшихся пальцев на левой ноге оказалось вполне достаточным, чтобы стать дьяволом. 

    Не заметил дьявола русский народ. И проклятье Сталина, до сих пор, висит над Россией, а, может быть и над всем миром, учитывая социалистическую ориентацию Европы, а теперь уже, и над почти обамовской Америкой. Прозвучало, почти, как обкомовской, но это, возможно, и есть будущее Америки. Это сталинское проклятье висит над территорией России, как судьба, как висит над всем миром электронное поле интернета. 

    Семья Татьяны Славотинской жила в знаменитом Доме на набережной Москвы-реки. Бабушка Трифонова – любовница Сталина, отец Трифонова, расстрелян Сталиным, а внук Татьяны Славотинской, блестящий писатель, Юрий Трифонов, станет лауреатом сталинской премии. А, в дальнейшем, напишет антисоветские повести и романы, такие, как «Дом на набережной», «Старик», которые заставят задуматься, для чего же нужно было пройти через революцию, загубить весь народ, если она принесла новое советское рабство, и неисчислимые страдания, и бедствия.  Это то, что сказал Константин Симонов о Пастернаке, о его романе «Доктор Живаго», пытаясь предотвратить его публикацию в «Новом мире». Советская власть, преследовала Трифонова. Это происходило уже после смерти Сталина. Советская власть преследовала не только его произведения, Трифонов рассказывал мне, что романы его изымались из советских библиотек – она вторгалась впрямую в его жизнь. 

   Однажды, я зашел пообедать в ресторан Дома Литераторов. ЦДЛ – центральный дом литераторов располагался на улице Герцена. Зала, где находился ресторан, мне очень нравилась. Говорили, что дом этот принадлежал когда-то Ростовым. То есть, принадлежал прототипам Ростовых и, когда я поднимался в комнаты над рестораном по лестнице из черного дуба, хотя я и понимал, что черного дуба в мире нигде не существует, мне представлялось, что плоть лестницы, вся пронизана временем, и от сильного уплотнения времени, дерево чернеет. В этой лестнице было время всей русской жизни и, конечно, время Льва Николаевича Толстого, и время всех русских царей и Февральской революции, и время большевистского переворота, и покрытое советско-сталинскими, колюче проволочными концентрационными лагерями, время дьявола. Но это было время нашей жизни – сталинской родиной. 

Впрочем, в Америке, занимаясь устройством своего дома, я узнал, что существует черное дерево, только сначала оно лилово – красное, а потом чернеет от времени и солнца и называется оно: бразильская вишня. Это бразильский паркет бразильская вишня. Так что, если кому-то нравится красный цвет жизни (иногда кажется, что под ним проступают синие, человеческие вены) то помните, что потом настанет время, и он, этот цвет, станет совсем черным. Красный цвет очень часто становится черным. 

Я представлял, что когда-то по этим черным лестницам времени ходила Наташа Ростова, и я сам, в это время, перемещался в то, иное пространство жизни, и жил там, забывая о своем собственном времени. Знаменитый цэдээловский ресторан, где собиралась порой вся литературная знать советского времени, не ресторан, а потолок этого ресторана, был тоже отделан черным дубом. Мощные балки, дубово-черные, перекрывали, наверное, пролет метров в двадцать, но не давили, на вошедшего в зал, потому что высота залы, составляла из себя, возможно, три этажа старинной щедрой постройки.   

Когда я вошел, ресторан оказался уже полным. Справа, у стены, я заметил, сидел Юрий Трифонов вместе с Андреем Битовым. Я заметил также, единственно свободный маленький столик, пожалуй, только на одного человека, у самой двери парикмахера-еврея, на противоположной стороне залы. Мне это подходило, я прошел к столику и сел. Фамилия Андрея Битова была весьма литературной, невольно вспоминался известный русский писатель, Андрей Белый.

С Андреем Битовым, я познакомился на совещании писателей Российской Федерации, в Переделкине. Как-то мы сидели втроем, Андрей Битов, Женька Попов и я, после семинаров. У нас было небольшое застолье. Внешний вид Битова мне нравился: без какого-либо напряжения, он выглядел всегда cool, в этом смысле, я бы поставил его на второе место после Василия Аксенова. Глаза в больших ресницах и очки, нос с небольшой горбинкой, усы, всегда казалось, что за этим интеллигентным лицом хранится какое-то важное знание, неизвестное никому, и он спокойно сохраняет его ото всех, своим независимым и спокойным видом. Битов жил в Беляево-Богородском, в новом районе Москвы. Я называл это место Бляево-Благородное, оттого, что там произошла знаменитая Бульдозерная выставка художников, устроенная Александром Глезером. Прямо на улице, на зеленой траве, были выставлены картины, которые кгб раздавило бульдозерами. Правда, результатом явилась всемирная известность художников, участников этой выставки.

    По поводу неприятных вопросов. Юрию Трифонову в восьмидесятые годы было дано разрешение поехать в Америку. В Америке тогда вышла его книга «Долгое прощание». Как и все советские люди, поехать заграницу он очень хотел. Однажды я встретил его перед входом в Дом Литератора на улице Герцена. Он вышел, а я собирался войти. Начали разговаривать. Он был в дубленке и выглядел очень хорошо. Пыжиковая шапка, модный мохеровый шарф с красноватым оттенком, источал из себя тепло и даже счастье. На мой вопрос как дела, он счастливо ответил, нет, пожалуй, радостно, а не счастливо, что все очень хорошо: он ожидает разрешения поехать в Германию на книжную ярмарку в Лейпциг, от радости он потер руки, одна ладонь к другой, и он ожидает, что вот-вот должна выйти его вещь в «Дружбе народов». По-видимому, это был «Старик». Это действительно было бы потрясающе. Я подумал тогда – он был большим и сложным писателем, ему удавалось писать так, как мало кому удавалось, с выходом «Предварительных итогов» появился совершенно новый писатель, знающий какие-то тайны жизни, которых никто не знал («Другая жизнь»), выхода его вещей ждала с нетерпением вся Москва, а советские деятели держали его в черном теле – настолько, что он был в восторге от разрешения поехать на ярмарку в Лейпциг.  

   Позже, когда он вернулся и мы опять говорили о книжной ярмарке в Лейпциге, он сказал мне: «вы не представляете Филипп, какое там количество книг, услышит ли кто-нибудь наш писк» – писк Трифонова. Теперь было новое настроение: в него входила вечность бытия. Трифонов был одной из глыб 20 века. Уровень переводчиков с русского на английский не всегда был высок. Обратное неверно. Об Америке он мне сказал: «вы думаете, наверное, что там у меня какие-то особые дела: меня переводила женщина, ее муж водопроводчик». Водопроводчики в Америке, хотя и простые ребята, но весьма достойные люди и от отсутствия общественного имиджа они не страдают, как страдают бывшие советские. Дом, в котором я живу сейчас в Америке, имеет 4 ванные комнаты и все должно исправно работать (четыре спальни): водопроводчики становятся гораздо важнее писателей. Бывшие советские всегда говорят: вот там (в Союзе) я работал в министерстве, или я был начальником большого отдела, или начальником важного строительного управления, которое участвовало в строительстве метромоста, или «моя мама была гинекологом и нам приносили полные бидоны со сметаной». 

   Трифонов подарил мне свою фотографию: перед ним простирается мексиканский залив. Он стоял совершенно один и смотрел в пустынную даль спокойного мексиканского залива и перед ним как бы простиралась ложная тишь и гладь жизни. Впечатление прямо противоположное той жизни, которой он жил. 

   Отец его Валентин Трифонов, расстрелянный в 1938 году по приказу Сталина, был видным военачальником. Трифонов говорил мне, что отец входил в первый состав чека, но к счастью служил там только 5 дней. Мать, Анна Абрамовна Лурье, была посажена на десять лет в Гулаг. Его бабушка Татьяна Славотинская была любовницей Сталина. Сталин бежал из Туруханской ссылки вместе с Ароном Сольцем. Сольц привел его в квартиру социал-демократов, Славотинских. Там росла будущая мать Трифонова. Тогда она была еще девочкой, а ее мама, Татьяна, была еще очень молодой. Сольц спал на одной кровати со Сталиным. Утром он познакомил Сталина со всей семьей. Вокруг Сталина парил ореол революционера, бежавшего из далекой царской Туруханской ссылки – первое, что нужно было еврейским девушкам социал-демократкам для немедленной влюбленности. Трифонов написал о Сталине и об этих днях в своей тоненькой, но очень важной книге «Отблеск костра». Книга вышла в 1963 году в Москве. Трифонов дал мне ее почитать. Это была первая легально изданная книга, которая показывала Сталина с совсем другой стороны. Даже в 1963 году было непонятно, как при жесточайшей советской цензуре издали книгу Трифонова.

    В 1913 году Сталина вновь арестовали и сослали в новую ссылку. Это совсем не означает, что он не сотрудничал с царской Охраной. 

    Сталинская нежность «была пропорциональна его нуждам». Позже, когда Сталин станет «гением всех времен и народов» он сполна отблагодарит Татьяну Славотинскую, Валентина Трифонова, Анну Абрамовну, мать Трифонова, отблагодарит расстрелом отца Валентина и концентрационным лагерем мать Анну. Правда, Татьяна Александровна будет работать длительное время в аппарате цк. До тридцатых годов, пока бывший ее муж Валентин Трифонов будет жив. Я не оговорился. Валентин Трифонов был мужем Татьяны, а позже стал мужем ее дочери Анны, от которой и произошел большой русский писатель Юрий Трифонов. Неисповедимы пути господни – провидение распорядится так, что Трифонов получит премию, носящую имя убийцы его отца, Сталина, правда, третьей степени. И это будет советский взлет Юрия Трифонова. Когда Сталин подписывал приказ о премии Трифонова, он спросил: «Это тот Трифонов»? Ему ответили: «Да» – он снизил уровень премии с первой до третьей. Трифонов говорил мне, что не может прочитать ни одной строчки из книги «Студенты». Ему было стыдно, что книга его была отмечена премией убийцы. Об этом же он написал в тоненькой книжечке «Продолжительные уроки», которую тоже подарил мне.

    Друг Валентина Трифонова Арон Сольц пришел просить к Вышинскому за Трифонова. Сольца называли «душа и совесть партии», хотя известно, что у партии никогда не было ни души, ни совести.

    Я вспомнил, как однажды я принес Трифонову мемуары Надежды Яковлевны Мандельштам, «Воспоминания», изданные в самиздате художником Толей Коврижкиным. Тогда, в терминологии кгб, она была нелегальной. За такую книгу тогда можно было оказаться в Гулаге. Небольшого формата, в кожаном переплете, уголки книги были отделаны другим цветом, зеленоватой кожей. Трифонов быстро сделал шаг в сторону и начал жадно листать ее. Я ему сказал тогда – вот как издают любимых писателей. Толя Коврижкин блистательно издал также и Солженицына, особенно книгу «В круге первом». Твердая серая обложка. Посредине золотой круг и в нем золотая единица. Не знаю, попала ли когда-нибудь эта книга к Солженицыну. 

    Я спросил Трифонова, задавали ли ему неприятные вопросы. Он сказал: «нет, не задавали». Это то, чего боялся Пастернак – что сказать, как поступить. Убежал от Цветаевой. Трифонов, наверное, ответил бы так Марине Цветаевой: «каждый должен решать этот вопрос самостоятельно, без подсказки». Трифонов не убежал бы от Цветаевой. Трифонов не боялся тяжелых вопросов. После приезда он написал статью о своей поездке в «Иностранной литературе» - требовалось отчитаться перед партией. Там была такая фраза (цитирую по памяти): «встречался я там с так называемыми диссидентами, не скажу, что пишут плохо, но мало». Понимай как хочешь, диссиденты это что, плохо или хорошо? И кто их называет диссидентами – они писатели. Другой смысл сказанного как будто содержит иронию, вот диссиденты, но оказывается, что пишут-то они хорошо. Да мало, но хорошо. Трифонов говорил мне, что Бабель есть мировой классик. Бабель писал не так уж много, но был мировым классиком. 

    В 1940 Сталин подписал приказ о расстреле 346 человек. В том списке были среди прочих, Исаак Бабель, Мейерхольд, Михаил Кольцов. В романе Хемингуэя Кольцов, политический руководитель войны в Испании, был выведен как Карпов. С кем Трифонов встречался в Германии? Думаю, что с Генрихом Беллем. 

    Когда вышел Аксеновский «Метрополь», Генрих Белль приезжал в Москву для того, чтобы поддержать писателей, опубликованных в «Метрополе». Мне кто-то рассказывал, что Генрих Белль, сам являясь Нобелевским лауреатом, выдвигал Юрия Трифонова на Нобелевскую премию. Быть выдвинутым на Нобелевскую премию Генрихом Беллем – это не просто так. Я видел эту знаменитую фотографию, когда Белль приехал в Москву, там были все «метропольцы» и был Трифонов, и был Окуджава. Оба не были участниками «Метрополя», но тоже поддерживали писателей, участвовавших в «Метрополе». 

                                                                  КАТАЛОГ

    Я, вместе с другими 6 писателями, участвующими в создании нового нелегального журнала «Каталог», написали в ноябре 1980 года письмо Генриху Беллю. Я находился на даче в Пушкино и вообще не должен был приезжать в Москву, где в квартире Е. Козловского срочно доделывался макет нового литературного журнала «Каталог». Сегодняшний читатель может быть и не поймет, но в 1981 году издавать журналы или книги без цензуры и разрешения советских властей было политическим криминалом и каралось тюремным заключением. 

    Я жил в доме на самом краю Пушкино, на границе с лесом, на последней Парковой улице. От этой улицы начинался лес и распространялся километров на 50 к северу. Это было недалеко от знаменитой Акуловой горы, о которой написал когда-то Маяковский, чем и прославил собою Пушкино.

    В 1981 году семь писателей: Евгений Попов, участник и один из создателей Метрополя, Владимир Кормер, получивший за свой роман «Крот истории» премию Даля в Париже, Николай Климонтович, Филипп Берман, Дмитрий Пригов, Евгений Козловский и Евгений Харитонов выпустили альманах литературы «Каталог». Козловский был женат на актрисе театра им. Станиславского Елизавете Никищихиной. Я видел ее в роли Вассы Железновой в пьесе, поставленной гениальным режиссером Анатолием Васильевым. Я смотрел ее много раз подряд и постоянно восхищался. Елизавета прекрасно играла. Но, думаю, что главная ее роль случилась позже и читатель узнает об этом ниже. 

    Виктор Ерофеев сказал мне, что он рассказал Трифонову, о «нелегальном» выпуске «Каталога». Трифонов с гордостью сказал: «Там два моих ученика». Он имел в виду меня и Николая Климонтовича. Я вместе с Климонтовичем и Козловским должен был передать «Каталог» некоторому «дипломату» у остановки троллейбуса «Б» или №10, на Садовом кольце на площади Маяковского. Таков был сценарий Козловского. Это должно было произойти 18 ноября 1980 года. «Дипломата» организовал Козловский: это был его знакомый, приятель или даже друг. 

 Я никогда его не знал и никогда не видел его в глаза. Все это было весьма подозрительно, но отступать уже было некуда. Я в это время находился на даче и не должен был быть у Козловского. Но, как говорят: «судьба играет человеком, а человек играет на трубе». Я был приятно возбужден – происходило важное событие, вот-вот будет готов новый журнал «Каталог», в котором были наши произведения и который должен уйти заграницу через несколько часов. 

 Я печатал там отрывок из своего романа «Регистратор». Я позвонил Козловскому, разговаривал, если мне не изменяет память, с Поповым. Я спросил его: «приезжать мне, либо не приезжать, может нужно в чем-нибудь помочь?» Он сказал: «приезжай». Если бы я не приехал бы тогда, возможно я не был бы сейчас в Америке. Из Пушкино я поехал на улицу Вучетича к Козловскому. Через полтора часа я был в Москве, в квартире Евгения Козловского. 

 Мы спустились с четвертого этажа дома, где жил Козловский, на улице Вучетича, вместе с Поповым, Климонтовичем и Козловским. Попов ушел куда-то звонить, я догадывался по какому поводу, а мы втроем подошли к моей машине – белая «Жигули» 6 модели. 

 У меня появилось вдруг чувство, что кто-то уже был в машине. Я сказал Козловскому: «В машине кто-то был». Он мне ответил с некоторым раздражением: «У тебя мания величия, кому ты нужен». Это его раздражение позже явилось основой некоторых моих психологических размышлений на тему, каким образом произошло, что нас арестовали. 

Надо сказать, что мои отношения с Козловским были не очень хороши. Дело было вот в чем. Он предложил «Каталогу» два своих рассказа. Я прочитал их и у меня оказались некоторые претензии к их качеству. Я показал Попову и Климонтовичу, что я имел в виду. Чтобы не создавать проблемы, я предложил двум замечательным прозаикам Евгению Попову и Николаю Климонтовичу прочитать рассказы и поправить их, если они найдут это нужным, а самому в этом не участвовать, чтобы не вызывать неприятных ощущений у Козловского, что они и сделали. Козловскому это, разумеется, не понравилось. Он немедленно отреагировал. 

«Каталог» был задуман так, что перед произведениями были некоторые данные об авторе и некоторый текст. В «тексте» перед своими рассказами он писал о пьесах: Аксенова «Цапля», «Автовокзал» Евг.Попова, «Отъезд героя» Климонтовича и о моей пьесе «Эстакада над оврагом», а также о пьесах: «Андрюша» Гуркина, пьесах Петрушевской, В. Казакова и Антохина. 

 После моих замечаний строчка о моей пьесе исчезла.   Я спокойно отнесся к этому. Когда я был уже в Америке, и текст «Каталога» был передан Карлу и Элендее Профферам в издательство «Ардис», я никак не прореагировал на новую редакцию текста перед его рассказами. Это был текст Козловского, и он имел право делать с ним все, что желал. Сначала он включил мою пьесу в свою хвалебную реляцию, а позже, после моей критики его рассказов, когда я был еще в Москве, исключил всякое упоминание о моей пьесе. Разумеется, я классифицировал это как изъян в его обычной человечности: ответить мне местью из-за того, что мне не понравились его рассказы и я попросил их улучшить. Искусство должно быть вне личных отношений. 

Карлу пьеса моя понравилась. Она понравилась не только Карлу. До этого она понравилась Анатолию Васильеву, (см. ниже), а позже и Виктюку. В Америке она потом будет издана Капланом в своем ежегоднике «Побережье». 

Надо сказать, Карл и Элендея блестяще знали русский язык, а пьеса обладала вполне специфической языковой полнотой советской русской жизни. Прочитав пьесу, Карл предложил мне дополнить сборник моей пьесой «Эстакада над оврагом». Я отказался. Когда судьба «Каталога» решалась в Москве, каждый автор мог включить что угодно, по своему усмотрению. Я мог бы включить пьесу в «Каталог». Я этого не сделал в Москве. Я считал неэтичным менять что-либо, когда я был уже в Америке.

Что совершенно отличало наш альманах от любого советского цензурированного издания, это то, что все решали сами писатели и никаких советских редакторов и цензоров, слава Богу, не намечалось. Согласись я с Карлом, в сборнике появилась бы еще одна пьеса. Признаться, я считал, что моя пьеса отодвинет пьесу Климонтовича «Отъезд героя» на второй план. Этого делать я не хотел. «Каталог» в целом оказался собранием редких и ярких писателей, и пьеса «Отъезд героя» мне нравилась. Что поразительно, что Википедия ее даже не упоминает. Статью, видимо, писал суперсоветский человек.

 По поводу моего романа «Регистратор» Карл сказал мне: «мы отдали его на рецензию трем различным людям – известному прозаику, он написал положительную рецензию, известному поэту, он назвал роман поэзией и написал очень хорошую рецензию, третья рецензия была отрицательной. Мы будем печатать роман». Прозаиком был Аксенов, поэтом был Бродский. Кто был третьим рецензентом я не знал.

    Итак, я оказался в квартире Козловского на улице Вучетича. Макет альманаха был почти готов, выглядел он весьма солидно. Я не знал, как все должно было обстоять и в какой последовательности, и что должно было произойти. Когда журнал по мнению всех был готов, Козловский куда-то позвонил. Журнал нужно было передать человеку-дипломату, который должен был провезти его через границу, так как дипломатов по определению не досматривали. 

    Это был какой-то приятель Козловского. Как только я это узнал, мне это сразу не понравилось: пахло провокацией кгб. Советский дипломат наверняка имеет вторую должность в комитете, может быть, она была даже первой его должностью, получался полный детский сад, полная чушь. Козловский совершенно открыто говорил по телефону, что встретимся мы с ним на остановке троллейбуса Б или 10, сразу же, когда он выезжает из подземного тоннеля на площади Маяковского в сторону Смоленской. Он как бы заранее предполагал, что телефон его не прослушивается.

    Я удивился, что все, кто были в комнате, получалось, были полностью согласны с этим вариантом. Собственно, ничего не обсуждалось. У Козловского в одном рассказе, его главный герой небольшого комсомольского ранга, едет в комсомольский лагерь дружбы. Там он влюбляется в молодую симпатичную энтузиастку-стукачку и, чтобы покорить ее сердце, рассказывает ей о замечательных нелегальных книгах, которые, хотя они и запрещены, он взахлеб читает. Это придает ему больше интеллектуального веса. 

    Его акции повышаются в ее глазах, но потом наступает расплата – его вызывают в гб. Герой Козловского начинает метаться и прекрасно при этом понимает, что за ним следят, что телефон его прослушивается – он в полной панике. В рассказе Козловский все понимал, но в реальной жизни он делает все наоборот. Но отступать уже было некуда: все уже были втянуты в некоторый водоворот. Мы спустились с четвертого этажа дома, моя машина стояла во дворе. Нас было четверо: Николай Климонтович, Евгений Козловский, Евгений Попов и я, и кто-то из нас нес папку, где лежал наш труд, новый литературный журнал «Каталог». Было около половины десятого вечера 18 ноября 1980 года. 

    Как я уже писал, я почувствовал, что кто-то был в машине. Посмотрев на форточник, я увидел, что он несколько сдвинут. Но решение было принято уже раньше – идти до конца, и я сел в машину. Рядом со мной сел Климонтович, а сзади Козловский. Попов пошел на улицу звонить из будки. Мы с ним ни о чем не говорили, ни в квартире, ни здесь на улице. Деталь: он мог бы звонить из Козловского телефона – не стал, понимал, что прослушивается. В квартире Козловского была теперь только жена Козловского Елизавета, с которой у меня были прекрасные отношения, и мы выпили на посошок, а теперь мы ждали Попова.

    Уже полностью стемнело. Стрелка часов приближалась к 10 вечера, а с «дипломатом» мы договорились встретиться ровно в 10 вечера. Попова не было. Я решил ехать, ждать Попова не стали. Во дворе было совсем темно. Я тронул машину, собираясь медленно выкатиться. Мои фары светили в полноту двора белым светом. Из темноты двора выкатилась машина с удлиненным багажником мышиного цвета и преградила мне дорогу. То, что сейчас, в Америке, называется SUV – Sport Utility Vehicle. Я открыл окно и полностью применил свои знания русского московского пятиэтажного фольклора, приобретенные в блатном дворе на Малой Никитской: вы что же не видите, тратата, что я выезжаю!?

    Из машины выскочило шесть «лбов». Они были повыше меня – подбирали агентов как на подбор. Тогда я все понял. Я открыл дверь и вышел из машины. Меня окружили. Коля сидел внутри, на месте рядом со мной, а Козловский – сзади. Один из них сказал с улыбкой спокойно: «ограблена квартира, пропали антиквариат, картины и брильянты». Фоторобот грабителя в точности похож на вас, у него такая же черная борода». Содержался намек, что я еврей. Я сказал им: «полная чушь, меня в Москве знает каждая собака, я писатель, мой руководитель семинара писатель номер один Юрий Трифонов, и я – кандидат наук, заведующий математической лабораторией в институте, вы лучше бы сначала справились, что вам и о чем надо говорить, покажите фоторобот». 

    Ясно, что никто мне не показал никакого фоторобота. Кто-то из них повернулся лишним движением, куда-то к удлиненной машине, как будто хотел справиться, где фоторобот, но все было, конечно, без ответа. Я сел снова в машину. Колю Климонтовича и Козловского они попросили твердо пересесть в свою машину, а ко мне сели еще три человека, один со мной, а двое других – на заднем сидении. Но перед тем, как они сели в машину, я заметил, как метнулась рука Коли в сторону машинной полочки, где лежал «Каталог», зачем-то он рванулся туда и снова сел прямо. 

    Папка с «Каталогом» теперь лежала на полочке напротив агента кгб, который сидел впереди, рядом со мной. 

    Под обложкой «Каталога» лежало письмо Генриху Беллю.

    Сейчас нас везли на явочную квартиру кгб. Я тут же вспомнил произошедшее минуту назад, когда я сказал Козловскому, что в машине кто-то был, и как Козловский ответил с раздражением: «у тебя мания величия, кому ты нужен!» Оказалось, что я был нужен.

    Собственно, меня никто не вез, я сам вез их, явно превышая скорость, – они лишь указывали мне дорогу. У меня появилась вполне осязаемая мною лихость, то, что называется «гулять по буфету», и это выражалось в скорости, с которой мы летели. Но люди, задержавшие меня, молчали, будто так и надо было. 

    Климонтовича и Козловского везли в их «Волге» другие трое, и они там, как оказалось позже, вполне расслаблено, состязаясь «в остроумии», разговаривали свободно. Тогда, конечно, никто не знал, что до развала Советского Союза, этого колосса на глиняных ногах, оставалось только 10 лет.

    На явочную квартиру гб мы приехали в одно и то же время. Мне предложили взять «Каталог», лежащий на полочке в машине. Я отказался. И им пришлось взять то, что принадлежало нам и то, что я считал новой замечательной литературой. 

    Почему я отказался взять «Каталог», и это произошло мгновенно у меня? Нас без всяких ордеров на обыск, без права на арест, силой остановили, преградив мне единственную дорогу, чтобы выехать со двора, лживо обвинили меня в ограблении квартиры и сейчас сами, безо всякого права, фактически, пользуясь «правом» только силы, утаскивали наше литературное произведение. Юридически они только что совершили уже несколько преступлений и фактически, сейчас, забрав нашу рукопись, совершили ограбление моего автомобиля – вот почему я не взял нашей рукописи из моего же автомобиля. 

    Конечно, советское правосудие – это вымышленная категория: люди были, а правосудия не было. Но нам нужно было играть по бумаге: что написано пером, не вырубить топором.

    Сейчас, впереди меня шел Николай Климонтович. Он был в модном широком и длинном пальто. Полы этого пальто развевались с каждым его решительным шагом. В нем было тогда бурлящее молодое здоровье и сила. Это было во всем, как он интенсивно говорил и как он писал – молодость его жизни и счастье были всегда при нем. Я заметил, как он сунул руку в карман, вытащил какую-то бумажку из кармана и бросил в урну, стоящую при входе в этот тайный дом.

    Это было письмо Генриху Беллю, подписанное семью авторами «Каталога». 

    Теперь это письмо навсегда оказалось уничтоженным для истории русской литературы внутри самой тоталитарной страны мира – России. Меня усадили в большой комнате за стол. На стол положили толстый макет-рукопись «Каталога». Один человек уселся у самой двери, как бы охраняя ее. Передо мной был другой стол, плотно приставленный к моему, за него сел молодой человек, разложил чистые листы перед собой. В комнате было еще несколько человек.

    Мне устроили допрос, думаю, что импровизированный. Один из них предложил мне рассказать о «Каталоге». Я отказался. Я отказывался отвечать на любые, задаваемые мне вопросы. Тогда допрашивающий меня сказал: «Так и запишем, что Вы отказались подписать. Подпишите, что вы отказались подписать допрос». Я отказался. 

    Правда, мы несколько поговорили о «Каталоге». Он начал листать его. Он сказал: «а почему здесь мат?» Не знаю, чья была это вещь, но я предложил ему почитать дневники Пушкина. Он открыл мою вещь «Регистратор», спросил «о чем это?» Я спросил, читал ли он Фолкнера? Он ответил, что читал, что он окончил университет и является филологом и читал «Медведь» Фолкнера. Оказывается, человек, который охранял дверь, был филологом. «Не слабо», подумал я словами, какими тогда говорил мой сын. Я ответил, что ему будет трудно воспринять то, что написано в «Регистраторе». Тогда он сел у своего места у двери. Я подумал, что он и являлся сейчас, в мое время жизни, филологической овчаркой режима с университетским дипломом.

     Тогда я решил изобразить нечто другое. Я спокойно взял трубку телефона, который стоял на столе, чтобы позвонить жене Асе: была уже ночь, она будет волноваться, что меня поздно нет. «Филолог» большим великолепным прыжком почти оказался рядом с моим столом: «Нельзя!» Я отметил – хорошая реакция, спортивный парень, там они не только читают Фолкнера. 

     Я вспомнил, как я еще в институте занимался боксом, у знаменитого в прошлом, десятикратного чемпиона СССР, Сергея Щербакова. Он показывал, как надо и куда бить: левой прямой в голову, потом правой прямой в голову, потом левой в корпус и правой снизу, опять в голову. Конечно, нужно было суметь молниеносно пройти к челюсти противника моей правой снизу. Он потерял левую руку во время войны: было тяжелое ранение и руку сохранить не удалось. Сейчас, обрубок его левой руки вскакивал и резко наносил удар в голову противника, но самой руки по локоть не существовало.

    Утром следующего дня, дворник этого тайного двора, Крутов, оттащил пластмассовую тумбу к мусорному грузовику. Бумажка – письмо знаменитому немецкому писателю, лауреату Нобелевской Премии Генриху Беллю, подписанное молодыми русскими писателями, лежало теперь без дела, спрессованное, рядом с другой разносторонней советской гнилью, тесно и неприглядно. И там было абсолютно темно и сыро. И он было сжато и перекошено, и оказалось почти надорванным, благодаря сильному мокрому запаху советской гнили. 

    За 36 лет я уже забыл текст этого письма. 

    Климонтович думал, что в будущем возможном процессе против нас, это письмо было бы неопровержимым доказательством нашей вины перед «самым свободным государством в мире», Советским Союзом. Ловким движением, еще в машине, он вытащил письмо Беллю из «Каталога» и положил его в карман своего модного свободного пальто.

    В комнату вошел какой-то маленький человек. Все его окружили. Я услышал кто-то спросил его: «что с ним делать?». Маленький человек ответил: «отпустить». Слава Богу, был тогда 80, а не 37 год.

    Мы вышли из этого тайного учреждения. Климонтовича и Козловского не допрашивали. Они мне рассказали, что они весьма непринужденно болтали с двумя другими агентами. Интересно, почему я их интересовал больше других? Пока что мы поехали обратно к Козловскому, была ночь и его нужно было отвезти, Кроме того, неясно было, где был Попов.

    Приехав к Козловскому, мы обнаружили, что Елизавета Никищихина и Евгений Попов, пока нас не было, занимались традиционным русским занятием – алкогольными возлияниями. Они не знали, что мы уехали на встречу с магическим «дипломатом», приятелем Козловского, и кем этот магический дипломат оказался. Теперь мы явились, и они встретили нас радостными восклицаниями. Но после нашего рассказа оба мгновенно отрезвели.

    Мы поехали вместе с Поповым ко мне домой. По дороге мы остановились. Женька позвонил Владимиру Кормеру. Была ночь, Кормер, естественно, спал. Попов был еще вполне в хорошем веселом настроении, не зря позже он напишет книгу «Веселие Руси». Он рассказал Кормеру всю историю, произошедшую в эту ночь со мной. Он сказал также: «они арестовали нашего Филиппушку, они что с ума сошли, арестовывают писателей ночью, отнимают нашу рукопись, они что, международного скандала захотели?» 

    После этого мы приехали ко мне, на Шепиловскую: там у меня были завалы «нелегальной» литературы, нужно было все куда-то спрятать. Было около 3 часов ночи. Ася выслушала всю историю, не сказав ни одного слова. Она была сильным верным человеком. 

    Я взял большой мусорный мешок, заполнил его полностью, до верха, «нелегальной», по советским понятиям, литературой. Там было много разных произведений Солженицына: «В круге Первом», «Архипелаг Гулаг», «Раковый корпус» и другие. Там была книга Авторханова «Технология власти», там были произведения Андрея Синявского, и там были воспоминания Надежды Яковлевны Мандельштам и различные американские журналы. Я закладывал быстро все, что попадало под руку.  

    Когда мы сели в машину, Женька сказал: «сейчас поедем в Кузьминки, выпьем там хорошо». Я ответил: «Прекрасно». Через какое-то время мы остановились за несколько кварталов до того места, куда мы ехали. Я запарковал машину и взял мешок на плечи. Это, конечно, были не Кузьминки, а совсем другое место. Мы постучались в одну квартиру на каком-то этаже. Нам открыли. Ничего не рассказывая, Женька сказал парню, который нам открыл: «Это надо спрятать». Человек, открывший нам, был молод и выглядел очень приятно и вежливо. Он взял черный мешок и унес его в другую комнату. Он постелил нам на кухне тонкое одеяло на пол и дал две маленькие подушки. Кухня была размером приблизительно в 4 квадратных метра. Я провалился в сон сразу. Это был короткий тревожный сон. 

    Вскоре я проснулся. Возможно, я спал только час. На кухне оказался приемник. Было 6 часов утра. Я стал слушать «вражеские голоса». Первым «голосом» была «Свободная Европа». «Вчера в Москве была арестована группа советских писателей». Перечислялись наши фамилии: Филипп Берман, Николай Климонтович, Евгений Козловский. Я был поражен, каким образом они узнали почти мгновенно. Потом мы стали слушать другие «голоса»: «Немецкая волна», «Голос Америки», «Би-би-си» – все сообщали о нашем аресте. Это было уже утро 19 ноября 1980 года.

    Дело принимало некоторый серьезный оборот. Я достал свой бумажник, вытащил все бумаги, на одних из них были записаны какие-то телефоны, на других, мои мгновенные записи различных моих впечатлений жизни. Я порвал все свои бумажки на мелкие кусочки и выбросил.

    Много дней позже Асина мама, Софья Моисеевна, стала мыть наш холодильник, она сильно возмущалась: «какой идиот засунул израильский журнал в морозилку холодильника?». Журнал покрылся снегом и льдом и теперь ни одна гэбэшная ищейка не могла бы распознать его. Когда я на следующий день продолжал вывозить из своего дома различную литературу, Ася весьма мудро сунула один журнал в морозилку. 

    Софья Моисеевна Меерова дружила с семьей Михоэлса. Когда-то известный человек, ее родной брат, Дэви Мееров, был большим другом Михоэлса. Это продолжалось много лет. Когда Соломона Михоэлса убили по приказу Сталина, его последняя жена, бывшая графиня Анастасия Потоцкая, через какое-то время стала возлюбленной Дэви. 

    Анастасия Потоцкая очень полюбила маленькую, очень красивую девочку, мою будущую жену, племянницу дяди Дэви, Анастасию. Дочка Михоэлса Наташа приезжала к нам в Америку после 1981 года, когда мы жили еще в Саусхэмптоне, ее фотография, когда она была девочкой есть в семейном архиве.

     Теперь о самой главной роли Лизы Никищихиной. На следующий день после моего ареста, пришли с обыском к Козловскому. Когда конфисковали экземпляр «Каталога», находившийся в моей машине, еще оставалось несколько других экземпляров, на это была надежда, что, по крайней мере, один из них попадет за кордон. На следующий день пришли с обыском к Козловскому. В доме у него был один экземпляр. Этот единственный экземпляр Елизавета Никищихина положила в ящик комода, где хранились принадлежности ее интимного туалета. 

     Когда один из обыскивающих попытался открыть ящик, где лежал «Каталог», она сказала ему с достоинством, которое он никогда в жизни не знал: «вы что же, собираетесь обыскивать мой ящик, где лежат мои трусики?». Думаю, что Лизу, как актрису, увлекла эта ситуация, не зря много часов творческой работы было проведено с гениальным режиссером Толей Васильевым, и она блистательно сыграла. 

    Агент смутился и не полез в ящик, где был спрятан «Каталог». 

    Я не знаю, какой именно экземпляр «Каталога» попал в издательство «Ардис» в Америке, тот ли, который лежал среди нижнего белья Елизаветы Никищихиной, или какой-либо другой. Но один из них явно пересек советские границы, не пользуясь услугами стукача-дипломата, друга Евгения Козловского.

 

                                                     Продолжение следует