Все записи
16:17  /  5.05.18

888просмотров

СТАЛИНСКАЯ РОДИНА: МОГУЩЕСТВО СМЕРТИ И МУЗЫКИ, ЮРИЙ ТРИФОНОВ, АНДРЕЙ БИТОВ

+T -
Поделиться:

2.4       «СТАЛИНСКАЯ РОДИНА:

                                   «МОГУЩЕСТВО СМЕРТИ И МУЗЫКИ»,

                          ЮРИЙ ТРИФОНОВ, АНДРЕЙ БИТОВ, ПЕР ГЮНТ,

                                                    МЕНЖИНСКИЙ

                                                          (отрывок)

Copyright by Philip Isaac Berman

 

                                      МОГУЩЕСТВО СМЕРТИ И МУЗЫКИ

   Приведу еще раз отрывок из письма Пастернака Фадееву, где он писал в своем лживом бормотании не только о «могуществе народа», пришедшего к гробу Сталина, но и о могуществе смерти и музыки.

«Мне подумалось, что облегчение от чувств, теснящихся во мне всю последнюю неделю, я мог бы найти в письме к тебе. Как поразительна была сломившая все границы очевидность этого величия и его необозримость! Это тело в гробу с такими исполненными мысли и впервые отдыхающими руками вдруг покинуло рамки отдельного явления (это тело в гробу покинуло) и заняло место какого-то как бы олицетворенного начала, широчайшей общности, рядом с могуществом смерти и музыки, могуществом подытожившего себя века и могуществом пришедшего ко гробу народа».

    Могущество было у тех, кто по своему мгновенному желанию (Сталин) мог бы принести смерть почти любому человеку земли. Это о нем с восторгом пишет Борис Леонидович Пастернак. По Пастернаку – величие Сталина было необозримо: от горизонта до горизонта – «очевидность этого величия и его необозримость!»

    Правда, не удалось Сталину убить убежавшего в Америку генерала нквд, еврейского человека Лейба Фельдбина (Александра Орлова). Звался Фельдбин в жизни Александром Орловым, знал несколько языков, в том числе – иврит, как и Пастернак, носил абсолютно русскую фамилию, был резидентом советской разведки во многих странах, обучал террору испанцев в войне против Франко в испанской войне, выкрал 634 тонны испанского золота, за что получил орден Ленина от Сталина.

    Сталин вызвал его в Москву на совещание, Орлов-Фельдбин понял, что Сталин хочет его уничтожить. До этого в Испанию приезжал другой генерал нквд Шпигельглясс. Тогда Орлов и понял, что его хотят уничтожить. Шпигельглясс был известным организатором всяких убийств и похищений. Шпигельглясс был заместителем начальника Иностранного отдела нквд. Он руководил убийством агента нквд Игнаца Рейса, осмелившегося написать письмо Сталину, в котором Игнац Рейс обвинил его в «контрреволюции». Но главным было то, что Рейс знал историю о работе Сталина в царском охранном отделении. Он видел секретную папку, где было знаменитое письмо полковника Тифлисской Охраны Александра Михайловича Еремина о работе Сталина агентом Охраны.

    В семидесятые годы я лежал в прекрасной больнице Министерства Путей Сообщений на Амбулаторном переулке 19А в Москве. Главным врачом там был Борис Львович Шпигельглясс. Он был очень энергичным веселым человеком, всегда был безукоризненно одет. Выглядел очень молодо. Он был также депутатом районного совета. Не знаю, имел ли он какое-либо отношение к профессиональному убийце, генералу нквд Михаилу Шпигельгляссу. Но что интересно, что на другом этаже, начальником отделения был известный врач Лев Борисович Шемилиович, сын расстрелянного в 1951 году известнейшего врача, Главного врача больницы им. Боткина, члена Еврейского Антифашистского комитета Б.А. Шемилиовича. Говорили, что Борис Львович Шпигельглясс и Лев Борисович Шемилиович дружили друг с другом и даже делились самиздатом, в частности, произведениями Солженицына.

    Не получилось Сталину убить и своего бывшего секретаря Бажанова, прожившего во Франции до 1982 года и умершего своей смертью. Дед Фельдбина мечтал купить в раскаленной Палестине кусок земли и перевезти туда свою семью. Лейб Фельдбин (Орлов) знал древнееврейский язык, знал Тору и стал знаменитым советским генералом нквд, руководившим большой частью Балом Сатаны. Невероятно.

                                                           ТАЙНА СТАЛИНА

    Вот с кем следовало бы поговорить – с Бажановым. В 1981 году, когда меня изгнали из Союза, Бажанов был еще жив. В 1982 году Бажанов умер. Бажанов бежал в 1928 году. Он знал некую сталинскую тайну, потому и оставался жив.

   Вот, что писал посол Англии Lord Chilston перед приездом Идена в Москву в 1935 году, 22 февраля, цитируя мнение Бернарда Шоу и Герберта Уэллса. «М-р. Бернард Шоу сказал нам, что Сталин является обычным партийным аппаратчиком, который в любое время может получить недельное уведомление об увольнении. Это абсурдное мнение не поддерживается никем кто, хотя бы поверхностно, знаком со страной». «М-р. Уэллс представляет его как доброго человека и «он занимает свою позицию благодаря тому, что никто не боится его и все доверяют ему»».  

   Англичане обладают большим и весьма тонким чувством юмора. Особенно Герберт Уэллс, который был любовником агента чека Закревской. Она же – Мура Будберг, она же – Мария Бенкендоф. Мура Будберг была прежде секретарем Горького, его любовницей. Горький доверил ей свой архив, он отправил его в 1933 году его в Лондон.  Весь архив Горького она привезла лично из Лондона Сталину . Ее встретил агент нквд, ей дали личный вагон, в котором она ехала одна с чемоданом-архивом Горького. В архиве были письма противников Сталина. Герберт Уэллс с удовольствием рассказывал, что он спал с секретаршей Горького Мурой Будберг, после того, как он с ней познакомился в 1920 году, когда приезжал в Советский Союз. Это был второй его приезд в Москву.

   Как известно он написал книгу «Россия во мгле» («Russia in the Shadows»). По-видимому, отношения с Будберг скрасили его пребывание в России и несколько рассеяли мглу над Россией.

   Далее Чилстон пишет: «Доброта не является тем качеством, которое легко совместить, как с действиями Сталина, так с его публичными заявлениями; как раз наоборот, он всегда проповедовал и использовал высокую степень жестокости, в связи с чем, абсурдно заявлять, что никто в Советском Союзе не боится его».

                                                                          ***

    Какую же тайну знал Бажанов? Может быть ту тайну, что Сталин был полной посредственностью? Это действительно было тайной на много лет вперед не только для советского человека, но для множества западных людей. И за это знание Сталин убивал тех, кто это знал.  Напомню, что Бехтерев нашел у Сталина тяжелую форму безумия – шизофрению (из «википедии»: «слабоумие преждевременное»). На следующий день Бехтерев был убит – отравлен: он пошел в Большой театр на «Лебединое озеро» со своей женой, но после спектакля в жизнь виднейшего русского врача психиатра вмешалась смерть – уже действовала сталинская партитура жизни.

     К вопросу о посредственности Сталина. И о том, что думает советский человек. Один вполне образованный человек, проживающий сейчас в Калифорнии, сказал, что «ты изображаешь Сталина, как придурка (имеется ввиду моя вещь «Сталинская катастрофа», опубликованная в «СНОБе»). «А ведь он создал тяжелую промышленность». Напомню, что Бехтерев нашел у Сталина тяжелую форму безумия – шизофрению (из «википедии»: «слабоумие преждевременное»). Другой, пожалуй, самой большой тайной Сталина долгое время была тайна, что он работал стукачом в царской Охране.

    Один советский человек СР – Х, проживающий долгое время в Вашингтоне, сказал мне, обсуждая книгу Р. Бракмана: «Представляешь, он считает, что Сталин был агентом охранки! Да не был он никогда агентом охранки!» СР – Х делал интервью на «Голосе Америки» по поводу книги Романа Бракмана “The Secret File of Josef Stalin”. Роман Бракман написал блистательную книгу, где приведены многочисленные факты сотрудничества Джугашвили с охранкой. Это общеизвестный факт: об этом, еще в 1971 году подробно писал видный американский писатель H. Montgomery Hyde, советские только в последние годы сквозь зубы начали едва проговаривать это, и вот, СР – Х страстно не признает этого. Советизм, это как раковая опухоль, он проникает во все клетки человека.

    Бажанов говорит, что, в основном, Сталин всегда молчал, курил свою трубку и говорил очень мало. Иногда он вставал, ходил взад и вперед, иногда останавливался перед очередным оратором, изучая говорящего, пыхтел своей трубкой. «Сталин не был образованным человеком и у меня было впечатление, что многие сложные вопросы были за пределами его понимания». Урбан добавляет, что однажды марксист Рязанов заметил Сталину, когда обсуждался вопрос о построении социализма в отдельно взятой стране (перевод мой): «Прекрати Коба, не выставляй себя дураком. Каждый знает, что теория не является твоим коньком».

    Какова же была тайна, которую знал Бажанов и из-за которой Сталин не убивал Бажанова?

    Однажды Сталин пригласил переводчика министерства иностранных дел для того, чтобы переводить его разговор с британскими политическими деятелями, членами английского парламента. Это был Олег Трояновский.  Ему было 26 лет, у него были каштановые волосы, он был красив, и он был эрудит.

    Он получил блестящее образование в Америке, где его отец Александр Трояновский был первым советским послом. Это Сталин назначил его послом в штаты, хотя он и был когда-то меньшевиком. Меньшевики для Сталина были исчадием ада: они хорошо представляли себе, кем, в действительности был Сталин. Сталину Олег так понравился, что Сталин даже вспомнил цитату из книги Фенимора Купера «Последний из могикан»: «Вождь краснокожих шлет привет бледнолицему брату!» Сталин был весьма возбужден. Он действительно был вождем, но только не краснокожих, а бледнолицых, иногда туберкулезно бледнолицых, с розоватым румянцем на щеках – честолюбивого сброда, захватившего власть в России.

    Он предложил Олегу Трояновскому остаться и пожить в его доме несколько дней. Они играли в бильярд и встречались за обедом, где часто присутствовали Поскребышев и члены Политбюро. Сталин вспоминал, как он останавливался в Вене и жил в квартире у его родителей в 1913 году. Теперь его сын жил в большом доме Сталина.

    Сталин никогда не представлял, что отец Олега, Александр, был на расстоянии одного миллиметра от разгадки самой большой сталинской тайны – о работе его осведомителем в царском Охранном отделении. Олег Трояновский был встревожен вниманием к нему вождя, он не мог придумать, что следует делать в этой ситуации. Он жил в гостях у Сталина 9 дней. После 9 дней жизни у гостеприимного убийцы, он осмелился испросить разрешения уехать. Сталин был удивлен и спросил его, в чем дело? Он хотел бы, чтобы Олег оставался у него и дольше.

    Олег Трояновский играл во банк: он сказал, что ему надо вступать в коммунистическую партию, поэтому он вынужден покинуть вождя. Против такого аргумента даже волкодаву Сталину нечего было возразить: «партия – наш рулевой», вот она и выруливала теперь жизнь будущего известного дипломата Союза подальше от «вождя всех времен и народов».

    По-видимому, так оно и было, Сталин легко мог проверить, собирался ли Олег Трояновский вступать в эти дни в партию. При большом желании Трояновский мог бы пойти на прием в партию из чертогов «вождя всех народов», а потом вернуться и продолжать играть в бильярд с вождем.

    Но он предпочел убежать, и сделать это как можно скорее. Интересно, почему? На прощанье с молодым человеком Сталин принес ему в подарок большую корзину с фруктами. Далее произошло почти признание в любви. Сталин сказал: «Для вас, наверное, скучно быть здесь. Я привык к одиночеству. (Бедный Сталин! Не захотел Олег Трояновский скрасить его одиночество! Ф.Б.) Я привык к одиночеству в тюрьме».

    Слова: тоска, любовь, одиночество и тюрьма часто стоят рядом. В тюрьме также возможно и другое проявление некоторых чувств, свойственных человеку – вожделение, направленное к мужчине. Может это и была тайна известная Бажанову? Может оттого он и не убивал Бажанова, что для «вождя мирового пролетариата» оказаться пойманным в неприличной позе со стороны спины мирового пролетариата, которого он употреблял каждодневно и спереди, и сзади, являлось слишком очевидным символом его существа. В те времена, когда Бажанов убежал из СССР, для Сталина это было пострашнее разглашения процессов 37 года, которое обещал сделать Орлов, в случае преследования Сталиным членов его семьи. Орлов соблюдал свою часть соглашения: он не выдавал западу известных ему сталинских секретных агентов, таких, как например, Филби. Орлов и создал Филби много лет назад. Единственное, что он рассказал, это о готовящемся покушении на Троцкого.

    Когда Филби сбежал из Англии, в «Известиях» появилась статья: «Здравствуйте, товарищ Филби». Там подчеркивалось, что Филби удалось даже перевести в Москву свою любимую викторианскую мебель – вот какие дурные живут в Англии.  

    В 1935 году Михаил Кольцов, сталинский политический руководитель войны в Испании организовал всемирный антифашистский конгресс писателей в Париже.

    Андре Жид активно препятствовал Сталину, когда на антифашистский писательский конгресс в Париже вместо истинных писателей были посланы партийные функционеры. Это именно тогда, Горький передал с Кольцовым Ромэн Роллану, Луи Арагону и Андре Жиду, что нуждается в срочном спасении от сталинской свободы. Сталин, как всегда, был заинтересован в собственном прославлении на конгрессе (чего не произошло) и быстро послал туда Исаака Бабеля и Бориса Пастернака. Пастернак тогда делал вид (весьма успешно), что он не хочет ехать и Поскребышеву пришлось серьезно посоветовать ему поехать. Возможно, действительно, Пастернак боялся ехать заграницу, понимая, что он будет находится под бдительным оком нквд. Там придется принимать много моральных решений, на которые он не был способен и отвечать на многие неприятные вопросы. Он боялся даже встретиться со своими родителями, которые жили тогда в Германии – одобрят ли это в Москве?

    Когда Пастернак приехал в Париж, он встретился со своей эпистолярной любовницей Мариной Цветаевой и ее семьей. Переписка с Пастернаком обещала большой русской поэтессе истинную любовь большого русского поэта. Казалось, два поэта без памяти влюблены в друг друга. Встретились в кафе. За столиком сидела Марина Цветаева, ее муж Эфрон и Аля, с восхищением смотревшая на Борис Леонидовича Пастернака. Думаю, что она, как и ее мать, была влюблена в поэта. Марина Цветаева задала Пастернаку сакраментальный вопрос: следует ли им возвращаться в Россию? Пастернак извинился, сказал, что пойдет купить папиросы, они кончились, а очень хотелось закурить. Когда поэту хочется курить – это дело нешуточное. Пастернак встал, ушел и никогда не вернулся.

                                           ЮРИЙ ТРИФОНОВ И АНДРЕЙ БИТОВ

   Герои романа «Студенты», писателя Юрия Трифонова, с восторгом смотрят на окно, горящее ночью над кремлевской стеной. Это там работает ночью товарищ Сталин, когда вся страна спит. Позже, Трифонов говорил автору этих строк, что не может прочитать из своей книги «Студенты» ни одной строчки. Об этом он написал также в маленькой книжечке, «Предварительные уроки», подаренной автору. «Студенты» – получила сталинскую премию. Трифонов рассказывал автору, с возмущением, что Константин Федин, не прочитав его книги «Студенты», позвонил в журнал «Новый мир» и рекомендовал ее опубликовать. Никто не знает, отчего Федин позвонил в «Новый мир». Может быть, он знал, что отец Трифонова, Валентин, был расстрелян Сталиным в 38 году. Федину было много лет, он мог знать тайное тайных, и человеческая симпатия к сыну невинно убитого человека, связалась в нем с талантом писателя Юрия Трифонова вместе, и он смотрел теперь далеко за горизонт обычного человека, и там, он видел другую жизнь нового, большого, русского писателя Трифонова. (Автор имеет ввиду известную повесть Трифонова «Другая жизнь»). А, может быть, он знал и другую часть жизни семьи Трифонова.  Сталин несколько дней скрывался в квартире петербургских социал-демократов, евреев Славотинских, куда привел его ночью Арон Сольц. Одно время, позже, Сольц будет назначен Сталиным главным редактором газеты «Правда», а позже упрячет его в сумасшедший дом. Анна Абрамовна Славотинская, станет в будущем, матерью Юрия Трифонова.  Об этом Трифонов напишет в своей книге «Отблеск костра», назвав ее, правда, другим именем. В книге его мама названа Женей. В этой книге, впервые в легальном издании, Трифонов с большой неприязнью писал о Сталине. Он рассказывал мне, что использовал дневники Филиппа Захарова, переданные Трифонову женой Филиппа. Захаров вместе со Сталиным, был в Туруханской ссылке. Подробности из жизни Сталина весьма зловещие. Я спросил Трифонова, как, все-таки, опубликовали эту книгу? «Понимаете ли, Филипп, -  сказал Трифонов, - шел 63 год, была щель. А потом, эта щель закрылась». Не рассказанным останется, один из самых больших секретов его семьи, близкие отношения его бабушки, Татьяны Славотинской, со Сталиным. 

   Письмо Сталина из ссылки Татьяне Славотинской датировано декабрем 1913 года, сто лет назад, мой перевод с английского:

«Самая дорогая моя Татьяна Александровна я получил твою посылку, но ты не должна тратиться на покупку нового нижнего белья…Я не знаю, как отплатить тебе, моя дорогая любовь!»

    Заботилась Татьяна Славотинская о своем возлюбленном, еврейская душа ее страдала от Туруханского мороза и холода. Да, это письмо писал Джугашвили, маленький, всего 156 сантиметрового, пигмейского роста, с узким лбом и двумя сросшимися пальцами на левой ступне, будущий непревзойденный диктатор всея Руси, вокруг головы которого светился ореол великого революционера. Думаю, что этот ореол и покорил Татьяну Славотинскую: туруханские морозы, жандармы, суровая зима и мужественный грузин, опрокинувший все это. В народе говорили, что три сросшихся пальца – означают дьявола. Но, русский народ плохо считал либо плохо знал кто такой дьявол: двух сросшихся пальцев на левой ноге оказалось вполне достаточным, чтобы стать дьяволом. Чтобы понять это, нужно было только уметь считать до двух. У Сталина было два сросшихся пальца.

    Не заметил дьявола русский народ. И проклятье Сталина, до сих пор, висит над Россией, а, может быть и над всем миром, учитывая социалистическую ориентацию Европы, а теперь уже, и над почти обамовской Америкой. Прозвучало, почти, как обкомовской, но это, возможно, и есть будущее Америки, судя потому с каким зловещим оскалом реагирует на капитализм Трампа социалистическая часть Америки. Это сталинское проклятье висит над территорией России, как судьба, как висит над всем миром электронное поле интернета.

    Семья Татьяны Славотинской жила в знаменитом «Доме на набережной» у Москвы-реки. Бабушка Трифонова – любовница Сталина, отец Трифонова, расстрелян Сталиным, а внук Татьяны Славотинской, блестящий писатель, Юрий Трифонов, станет лауреатом сталинской премии. А, в дальнейшем, напишет антисоветские повести и романы, такие, как «Дом на набережной», «Старик», которые заставят задуматься, для чего же нужно было пройти через революцию, загубить весь народ, если она принесла новое советское рабство, и неисчислимые страдания, и бедствия.  Это то, что сказал Константин Симонов о Пастернаке, о его романе «Доктор Живаго», пытаясь предотвратить его публикацию в «Новом мире». Советская власть, преследовала Трифонова. Это происходило уже после смерти Сталина. Советская власть преследовала не только его произведения, Трифонов рассказывал мне, что романы его изымались из советских библиотек – она вторгалась впрямую в его жизнь.

   Однажды, я зашел пообедать в ресторан Дома Литераторов. ЦДЛ – центральный дом литераторов располагался на улице Герцена. Герцен, это как раз тот человек, который призывал Русь к топору. Зала, где находился ресторан, мне очень нравилась. Говорили, что дом этот принадлежал когда-то Ростовым. То есть, принадлежал прототипам Ростовых и, когда я поднимался в комнаты над рестораном по лестнице из черного дуба, хотя я и понимал, что черного дуба в мире нигде не существует, мне представлялось, что плоть лестницы, вся пронизана временем, и от сильного уплотнения времени, дерево чернеет. В этой лестнице было время всей русской жизни и, конечно, время Льва Николаевича Толстого, и время всех русских царей и Февральской революции, и время большевистского переворота, и покрытое советско-сталинскими, колюче проволочными концентрационными лагерями, время дьявола. Но это было время нашей жизни – сталинской родиной.

    Впрочем, в Америке, занимаясь устройством своего дома, я узнал, что существует черное дерево, только сначала оно лилово – красное, а потом чернеет от времени и солнца и называется оно: бразильская вишня. Это бразильский паркет, бразильская вишня. Так что, если кому-то нравится красный цвет жизни (иногда кажется, что под ним проступают синие, человеческие вены) то помните, что потом настанет время, и он, этот цвет, станет совсем черным. Красный цвет очень часто становится черным и социализм превращается в фашизм.

    Я представлял, что когда-то по этим черным лестницам времени ходила Наташа Ростова, и я сам, в это время, перемещался в то, иное пространство жизни, и жил там, забывая о своем собственном времени. Знаменитый цэдээловский ресторан, где собиралась порой вся литературная знать советского времени, не ресторан, а потолок этого ресторана, был тоже отделан черным дубом. Мощные балки, дубово-черные, перекрывали, наверное, пролет метров в двадцать, но не давили, на вошедшего в зал, потому что высота залы, составляла из себя, возможно, три этажа старинной щедрой постройки.  

    Когда я вошел, ресторан оказался уже полным. Справа, у стены, я заметил, сидел Юрий Трифонов вместе с Андреем Битовым. Я заметил также, единственно свободный маленький столик, пожалуй, только на одного человека, у самой двери парикмахера-еврея, на противоположной стороне залы. Мне это подходило, я прошел к столику и сел. Фамилия Андрея Битова была весьма литературной, невольно вспоминался известный русский писатель, Андрей Белый.

    С Андреем Битовым, я познакомился на совещании писателей Российской Федерации, в Переделкине. Как-то мы сидели втроем, Андрей Битов, Женька Попов и я, после семинаров. У нас было небольшое застолье. Внешний вид Битова мне нравился: без какого-либо напряжения, он выглядел всегда cool, в этом смысле, я бы поставил его на второе место после Василия Аксенова. Глаза в больших ресницах и очки, нос с небольшой горбинкой, усы, всегда казалось, что за этим интеллигентным лицом хранится какое-то важное знание, неизвестное никому, и он спокойно сохраняет его ото всех, своим независимым и спокойным видом.

Андрей Битов рассказывал нам, как его вызывали в гб и что «не нужно гулять по буфету», когда разговариваешь с гб. Мы уже изрядно ополоснули свои внутренности алкогольным отравлением и были весьма восприимчивы к словам известного прозаика.

    Битов жил в Беляево-Богородском, в новом районе Москвы. Я называл это место Бляево-Благородное, оттого, что там произошла знаменитая Бульдозерная выставка художников, устроенная Александром Глезером. Художников не выставляли. Идея выставить свои картины на улице возникла у Оскара Рабина. Прямо на улице, на зеленой траве, в районе новостроек, были выставлены картины, которые кгб приказало раздавить бульдозерами. Слово «бляево» ассоциируется также со словом блевотина. Идея раздавить картины художников бульдозерами была советской блевотиной. Правда, результатом явилась всемирная известность художников, участников этой выставки. Оскар Рабин был участником этой выставки, стал всемирно известным художником. Он преследовался, его травила советская пресса, он работал грузчиком, жить было негде, на работу не брали.

                                                                      ***

    Когда я подошел к маленькому столику и сел, я услышал голос Трифонова. Через весь зал переполненного ресторана он звал меня присоединиться к ним. Я встал, прошел через зал и сел рядом с Трифоновым и Битовым. Я заказал лангет и борщ с мясом. Разговор шел о какой-то книге, о которой Битов рассказывал Трифонову. Трифонов попросил Битова, дать ему прочитать ее. Но Битов сказал: «нет уж, вы сами говорите с ним». У меня есть простое правило, я никогда никого ни о чем не расспрашиваю. Я и сейчас не рапрашивал ни Трифонова, ни Битова, о какой книге шла речь. Пришло ли это от еврейской этики Торы через моих родителей или от опасной советской жизни, где нужно было быть весьма и весьма, осторожным и осмотрительным, что и когда говорить, не знаю. Но вот и Андрей Битов не желал быть посредником в простом деле: передать книгу для прочтения Трифонову. Тогда я не сомневался, что под столиком в ресторане ЦДЛ находилось подслушивающее устройство. В ЦДЛ был такой человек, говорили, что он генерал нквд, а потом и кгб, Ильин. Про генерала могло быть и придумано. Но то, что он был высокого ранга кэгэбэшником, это – несомненно. Он был секретарем Московского отделения писателей по Оргвопросам. Это он решал, кто поедет заграницу, а кто нет. Это он осуществлял руководство властью писателями. Это ему Владимир Максимов обещал, что не будет печатать свои произведения заграницей. Когда я это узнал, я был очень удивлен. Но попав заграницу Максимов создал потрясающий журнал "Континент", который превзошел "Колокол". После перестройки Виктор Ильин был сразу же убит – слишком много знал Виктор Ильин. Он внимательно переходил перекресток, дождался зеленого света, внимательно смотрел по сторонам. Внезапно выскочила машина и пока он все очень внимательно соблюдал – все правила, сбила его.

    Простая вещь – дать прочесть книгу, могла рассматриваться советским государством, в котором мы существовали, как опасное преступление. Наш совместный обед подходил к концу, Трифонов и Битов уже закончили его, я продолжал. Когда Трифонов и Битов ушли, я услышал голос с соседнего столика. Он располагался очень близко от нашего. Там сидело 4 или 5 человек из редакции «Нашего современника». Этот голос сказал: «смотри с кем ты вместе обедаешь, меня к этому столу не зовут». Я повернулся и посмотрел, я не знал этого человека. За соседним столиком сидела «банда» из «Нашего Современника». Я знал только одного человека там – это был в то время заведующий прозой «Нашего Современника» Карлин.

В отношении людей, управлявших русской литературой, я знал, что сначала они оканчивали школу кгб, а потом шли в издательства, например, в «Молодую Гвардию» или в «Наш Современник». Но сам Карлин был молчаливым и опрятным человеком и производил хорошее впечатление. Хотя внешность, как известно, обманчива.

    С журналом «Наш Современник» у меня была одна не вполне приятная литературная история. Однажды мои рассказы решила начать публиковать «Литературная газета». У меня был приятель, который оказался заместителем ответственного секретаря «Литературной газеты» Виталия Сырокомского. Это был Юра Синяков, мы учились вместе в МИИТ-е. Он был на курс младше. Юра сказал мне: «старик, давай попробуем у нас».  

                                                                              ***

    Мои рассказы решили послать какому-нибудь знаменитому русскому прозаику, чтобы получить подтверждение, действительно ли они так хороши, как многие утверждают. Рассказы послали известному русскому прозаику Сергею Антонову. Его рецензия оказалась сногсшибательной для редакции «Литературной газеты», он написал, что «такое доброе отношение к человеку он встречал разве что в рассказах Андрея Платонова». Проникновение Платонова в душу и жизнь русского человека было непревзойденным: в каждой строчке его прозы растекалась любовь к жизни. Его рассказы "Возвращение", "Фро", "Река Потудань являются шедеврами. Его роман "Котлован" при Сталине никогда не был напечатан. Случись это, Сталин убил бы его. "Котлован" был иносказательным отображением советской жизни: российские жители роют котлован - яму и всюду одни гробы, много постоянно умирающих людей. И это как бы единственная их работа. Это и есть главная работа советской власти - всех угробить. Яма - это и есть советская власть.

    Сталин в разговоре с Фадеевым назвал Платонова  сволочью и посоветовал Фадееву подарить Платонову ремень, на котором он бы повесился. Платонова, большого русского прозаика немногие читали. Он начал широко печататься (слава Богу) после смерти Сталина. Но те, кто его знал, взбрыкивали вдруг советской отрыжкой. Я любил Трифонова, но вот, однажды, он сказал мне, это было в году 73, глядя на меня весьма осторожно: "мода на Платонова прошла". Я обалдел.  Я подумал, что ж это такое, неужели ревность, каким образом Трифонов не может чувствовать Платонова?

                                                                          ***

    Виктор Гончаров был тогда заведующим прозой «Литературной газеты». Вместе с Синяковым пошли к Гончарову. Я был на седьмом небе, я был осчастливлен потрясающей рецензией Антонова. Синяков тоже был ошеломлен ею, он сказал мне: «Старик, он тебя сравнивает с Платоновым! Пошли к Гончарову». Ясно, что Гончаров тоже ничего не решал, решала партия и кгб. Решала все моя еврейская фамилия. Гончаров посмотрел рассказ, прочитал несколько раз рецензию, он был в полном недоумении. Он сказал: «Понимаете, мы не можем открыть новое имя, да еще с такой рецензией. Он вас сравнивает с Платоновым».

    Трудно было Гончарову: это новое имя оказывалось еврейским. Нехорошо. Через некоторое время решили направить мои рукописи еще одному известнейшему прозаику Юрию Нагибину. Через месяцев шесть Юрий Нагибин написал блестящую рецензию и отправил рассказы в «Наш Современник». Он был там членом редколлегии, и он рекомендовал рассказ «Белый пух». Журнал отказал мне. В ответной рецензии журнала писалось: «автор плохо относится к русской женщине». Стояла подпись: Марченко. Это плохое отношение к русской женщине было замечено скорее всего в другом моем рассказе «Косынка в белый горошек», который тоже был послан в журнал, и в котором ночью Настя, определено русская женщина, приходит в постель случайного человека героя моего рассказа Антонова и любит его. Антонов был определенно русским человеком, но вот автор-то рассказа, Филипп Берман, определено был евреем. А что, если это в жизни был не Антонов, а сам автор? Нехорошо. Получается, что русская женщина Настя пришла в постель к нерусскому человеку, к еврею, к автору рассказа. Совсем нехорошо. Автор рассказа наслаждается любовью русской женщины Насти, а потом еще пишет об этом рассказ. Алла Марченко такого пережить не могла. Думаю, что это была она.

  Я позвонил Нагибину. Он возмущался. Он сказал: «Такая же история произошла с Юрием Казаковым!» Юрий Казаков был блистательным прозаиком. Однажды Аксенов назвал Казакова лучшим прозаиком. Его сравнивали с Буниным. Но Юрий Казаков был определено большим русским человеком и большим прозаиком.

                                                                             ***

    Из МИИТ-а вышло много журналистов и литераторов. Эдик Гонзальес, Виктор Белецкий, оба оказались известными журналистами. Про Витю я знал «страшную» тогда тайну: он был двоюродным братом Петра Якира. Тогда это родство было чрезвычайно опасным. Слава Богу оно не дошло до КГБ, Из МИИТ-а вышел известный драматург Виктор Славкин. В моем домашнем архиве есть фотография, Виктор Славкин и моя будущая жена Анастасия Янкилевская, в редакции миитовской газеты.

    В 70 годы я ближе познакомился с Виктором Славкиным. Это произошло в режиссерской, пожалуй, крупнейшего режиссера 20 века Анатолия Васильева. Толя прочитал мою пьесу «Эстакада над оврагом» и хотел бы ее поставить. Он сказал мне: «если я ее поставлю, министерство культуры уволит меня из театра». Так бы оно и было. Пьеса позже была опубликована в Америке. Васильев поставил потрясающе пьесу Горького «Первый вариант Вассы Железновой» и я смотрел ее много раз. Художник Попов входит своей расстановкой предметов на сцене в самую суть жизни. Васильев и Попов оказываются неразъемными в пьесе. Однажды позвонил Славкин, шла его пьеса «Взрослая дочь молодого человека». Ему нужно было два билета, приехали его друзья из Болгарии. Васильев сказал ему: «Вот, если Филипп отдаст тебе свои два билета, то пожалуйста. Ничего нет». Я, естественно, отдал Вите свои билеты, и Толя поставил мне стулья.

                                                                          ***

     Обратившийся ко мне в ресторане, оказался вологодским литератором, и я его не знал. Он сетовал на то, что, хотя Юрий Валентинович Трифонов когда-то даже останавливался в его доме, а теперь не замечает его и не узнает. Потом он сразу перешел к другому. Он вдруг сказал, обращаясь ко мне сразу на "ты": «А знаешь ли ты, что у Юрия Валентиновича была тяжелая жизнь? Его жена, оперная певица, была любовницей Берии». Разговор с вологодским человеком состоялся в семидесятые годы. Я был далек от литературных сплетен. Трифонов только что сидел здесь рядом и стоило ему было отойти, как сразу же все вываливалось под видом сочувствия, враждебно радостное, мне, совершенно незнакомому человеку. Я понял, почему Трифонов не поддерживал отношений с вологодским человеком. Горячо любимая Трифоновым жена Нина Нелина (Нюренберг) умерла в 1966 году. Она была очень талантливой оперной певицей Большого театра. Однажды я спросил Трифонова, какой свой рассказ Трифонов считает самым лучшим. Он ответил: «Самый маленький город». Рассказ был опубликован Твардовским в «Новом мире» в 1968 году. Я считал лучшим рассказом Трифонова – рассказ «Голубиная гибель» тоже опубликованный в «Новом мире». Но позже я узнал, что «Самый маленький город», это рассказ о самой большой любви Трифонова, о любви к его жене Нине Нелиной. Теперь Нины не было нигде и никогда на все будущие времена. После ее смерти ее не существовало нигде, и она уже не будет существовать никогда.

  Да, я видел прежде, живя на Малой Никитской, как однажды, автомобиль Берии медленно ехал по Спиридоновке. После двадцатого съезда стал известен мерзопакостный образ жизни страшного сталинского человека Берии. Автомобиль Берии был особым: его стенки были различной толщины, крыша и бока за пределами водителя были утолщены броней. Говорили, что это был немецкий «Опель». Каким-то образом люди знали кто разъезжал в этом автомобиле. И вот, я его тоже однажды увидел, как он медленно полз по Спиридоновке, а я шел вниз к Садовому Кольцу. С агентами Берии у меня было однажды столкновение. Я был мальчишка, проезжал на своем велосипеде «Мифа» по Вспольному переулку и сейчас был как раз напротив дома Берии. Дом Берии был огорожен высокой, в два роста каменной стеной – забором, так что с улицы ничего никогда не было видно. Два человека – агента быстро подбежали ко мне, остановили велосипед и выдернули ниппель из покрышек, ничего не говоря. Я попытался что-то спросить, потому что ничего не понял. Вместо ответа они слегка подтолкнули велосипед вместе со мной и я, повел велосипед со спущенными покрышками домой. Я прошел дальше до угла Вспольного и Малой Никитской, повернул налево и потом шел мимо знаменитой аптеки на Малой Никитской, потом, чуть подальше справа, мимо дома Суворова, потом мимо церкви Святого Вознесения, где венчался Пушкин, потом повернул опять налево мимо дома Горького – особняка Рябушинского и вошел в свой двор. Я понял: ниппель вывернули из покрышек, чтобы я никогда больше там не ездил.

   У Юрия Трифонова и Нины Нелиной была очень красивая дочь Ольга Трифонова, с которой я дружил. Ольга рассказывала мне, что отец очень любил маму. Когда она умерла, он чувствовал себя одиноким, он понимал, что теперь ее уже никогда нигде не будет. Он поехал в маленький городок в горах в Болгарии к своим друзьям вместе с Ольгой. Два его друга пригласили его встречать Новый год в 1967 году. Ольга в своих воспоминаниях «Испытания Юрия Трифонова» пишет: «А его жизнь и любовь исчезли».

  По поводу неприятных вопросов. Юрию Трифонову в восьмидесятые годы было дано разрешение поехать в Америку. В Америке тогда вышла его книга «Долгое прощание». Как и все советские люди, поехать заграницу он очень хотел. Я спросил Трифонова, задавали ли ему неприятные вопросы. Он сказал: «нет, не задавали». Это то, чего боялся Пастернак – что сказать, как поступить, когда начнут задавать неприятные вопросы. Пастернак убежал от Цветаевой, когда она спросила его нужно ли им возвращаться в Россию. Он сказал, что пойдет купить папирос и не вернулся. И это было в Париже.

  Рядом с Цветаевой сидел ее муж Эфрон, возможно, тогда он уже стал советским агентом нквд. Так что за правильный ответ: «Не приезжать ни в коем случае» Сталин мог бы и убить его. Но он должен был найти какой-либо иной способ предупредить ее. Не нашел, ничего не сделал.  

  Трифонов после приезда написал статью о своей поездке в «Иностранной литературе» - требовалось отчитаться перед партией. Там была такая фраза (цитирую по памяти): «встречался я там с так называемыми диссидентами, не скажу, что пишут плохо, но мало». Понимай как хочешь, диссиденты это что, плохо или хорошо? И кто их называет диссидентами – они писатели. Другой смысл сказанного как будто содержит иронию, вот диссиденты, но оказывается, что пишут-то они хорошо. Да, мало, но хорошо. Трифонов говорил мне, что Бабель есть мировой классик. Бабель писал не так уж много, но был мировым классиком.

В статье была также хорошая история про умного быка во время корриды. Трифонов пошел посмотреть бой быков. Трифонов любил Хэмингуэя: над его столом висел известный портрет писателя. Мы все увлекались тогда американским писателем – из его прозы выступал портрет настоящий мужчины Эрнеста Хэмингуэя. В Советском Союзе был дефицит настоящих мужчин. Если таковые и были, то их быстро убивали. Хэмингуэй любил корриду, он тоже любил настоящих мужчин, когда они ставили свою жизнь на кон и ловко и мужественно сражались с возможной смертью. Правда, тогда мы не знали, что нобелевский лауреат, писатель Хэмингуэй тоже изменял своему образу настоящего мужчины по просьбе советских. Такова была правда интербригад и левых. Советское правительство попросило Хэмингуэя задержать выпуск своей книги «For whoom the bell tolls» («По ком звонит колокол»). Республиканцы представлялись в книге в не очень хорошем свете. Думаю, что это была сцена избиений и увечья людей, вышедших из церкви. Советским не нравилось, что автор неприглядно показал республиканцев, как они пропускали сквозь строй католиков, выходящих из церкви. Всех выходящих, встречала толпа республиканцев и они по одному пропускали всех католиков сквозь строй после избиения, увечья и смерти выходящих. Хэмингуэй отложил публикацию книги.

Вот и Трифонов пошел посмотреть борьбу жизни со смертью. Правда, он хорошо знал историю России и на его глазах жизнь мгновенно подавлялась сталинской смертью – история собственной семьи также давала ему множество примеров. Один бычок оказался умнее всех остальных из тех, кого загнали на корриду. Как не пытался тореадор завлечь его красной тряпкой на борьбу с ним и на собственную смерть, он не поддавался и уничтожал самую суть корриды, избегая всякой борьбы. Он как бы говорил: вот, вы хотите смертельной драки со мной, а вот я, не хочу. Быка загнали обратно в загон, чтобы он там жил своей бычьей жизнью. Про одного писателя Трифонов однажды сказал: «я вам такое заверну, что вы макушку почешете! А вот, не почешем!» С бычком было тоже самое: макушку свою он чесать не собирался ради публики, которые пришли увидеть настоящих мужчин, тем более, что это почесывание могло кончиться его смертью: красной тряпки бык не боялся.

  В статье Трифонов рассказывал про самого себя, а не про бычка. Сталин убил отца Трифонова. Мать, Евгению Лурье посадил на 10 лет. А сам Трифонов, ее внук, писал «Дом на набережной», «Старик», к чему привела революция. Он написал роман «Нетерпение». Когда вышел роман, читая его, я часто звонил ему. Однажды я позвонил ему и сказал, как потрясающе описана любовь Желябова и Софьи Перовской. Я прочитал ему место из его романа. Он сказал мне: «Когда я написал это, Филипп, я подпрыгнул от счастья». Его позиция была: необходимо было терпение, а у народовольцев его не было.

  Конечно, помогло то, что советская власть стала разваливаться. Пришел Хрущев. У Сталина он был шутом при дворе короля, танцевал гопак, напивался вдрызг. После смерти диктатора пришло его время, теперь можно было перестать плясать гопак. Про «Отблеск костра» Трифонов сказал мне, что появилась щель при Хрущеве. В эту щель он и проскользнул со своей книгой. Трифонов наверняка мечтал о развале советской власти. Он как-то сказал, что, когда играли на олимпийских играх советские против американских хоккеистов, он хотел, чтобы выиграли американцы. Это было отражение его нелюбви к системе, а не к хоккеистам. К несчастью, он не дожил до развала Советского Союза. Он был бы открыто счастлив, в отличии от той радости других, которая хотя и проявлялась, но часто сдержано и тайно. Не было б той больнички, куда Трифонова положили как бы специально, чтобы при случае не выжил бы, написал бы еще Трифонов десяток книг. Я как-то разговаривал с ним. Я ему сказал «после романа «Нетерпение» (1973): вам нужно написать про 37 год, про 41, про 53 год». Тридцать седьмой год был кульминацией советских сталинских зверств. Сорок первый год явился итогом двадцатичетырехлетнего правления большевиков – жизнь на краю смертельного обрыва для всех, в том числе для всего человечества. Сойдись два фашистских режима вместе, все человечество скатилось бы во времена хуже средневековых. Спасло Россию только мужество и гибель миллионов и миллионов, населяющих территорию России людей: их тела, устилали дороги, по которым ползли на Россию немецкие танки. 53 год – дело врачей, явился советским продолжением нацистского геноцида евреев. Трифонов как-то странно посмотрел на меня, когда я ему сказал о моей программе для него – что ему нужно писать, и я понял, что он это давно уже сознавал, потому и написал позже (1975) «Дом на набережной» и «Старик».

      У Трифонова была высшая цель – истина жизни, которую он, как никто, изображал. И как только появлялась возможность, он ее осуществлял.

      В другой раз, еще до этого разрешения поехать в Америку, я встретил Трифонова перед входом в Дом Литератора на улице Герцена. Он вышел, а я собирался войти. Начали разговаривать. Он был в дубленке и выглядел очень хорошо. Пыжиковая шапка, модный мохеровый шарф с красноватым оттенком, Трифонов тогда источал из себя тепло и даже счастье. На мой вопрос как дела, он счастливо ответил, нет, пожалуй, радостно, а не счастливо, что все очень хорошо: он ожидает разрешения поехать в Германию на книжную ярмарку в Лейпциг, от радости он потер руки, одна ладонь к другой, и он ожидает, что вот-вот должна выйти его вещь в «Дружбе народов». По-видимому, это был «Старик». Это действительно было бы потрясающе. Я подумал тогда – он был большим и сложным писателем, ему удавалось писать так, как мало кому удавалось, с выходом «Предварительных итогов» появился совершенно новый писатель, знающий какие-то тайны жизни, которых никто не знал («Другая жизнь»), выхода его вещей ждала с нетерпением вся Москва, а советские деятели держали его в черном теле – настолько, что он был в восторге от разрешения поехать на ярмарку в Лейпциг. 

     Позже, когда он вернулся из Германии, и мы опять говорили о книжной ярмарке в Лейпциге, он сказал мне: «вы не представляете Филипп, какое там количество книг, услышит ли кто-нибудь наш писк».

      Теперь было новое настроение: в него входила вечность бытия. Трифонов был одной из глыб 20 века. Уровень переводчиков с русского на английский не всегда был высок. Обратное неверно. Об Америке он мне сказал: «вы думаете, наверное, что там у меня какие-то особые дела: меня переводила женщина, ее муж водопроводчик». Водопроводчики в Америке, хотя и простые ребята, но весьма достойные люди и от отсутствия общественного имиджа они не страдают, как страдают бывшие советские люди. Дом, в котором я живу сейчас в Америке, имеет 4 ванные комнаты и все должно исправно работать (четыре спальни): водопроводчики становятся гораздо важнее писателей. Бывшие советские всегда говорят: вот там (в Союзе) я работал в министерстве, или я был начальником большого отдела, или начальником важного строительного управления, которое участвовало в строительстве метромоста, или «моя мама была гинекологом и нам приносили полные бидоны со сметаной».

   Трифонов подарил мне свою фотографию: перед ним простирается мексиканский залив. Он стоял совершенно один и смотрел в пустынную даль спокойного мексиканского залива и перед ним как бы простиралась ложная тишь и гладь жизни. Впечатление прямо противоположное той жизни, которой он жил.

   Отец его Валентин Трифонов, расстрелянный в 1938 году по приказу Сталина, был видным военачальником. Трифонов говорил мне, что отец входил в первый состав чека, но к счастью служил там только 5 дней. Мать, Анна Абрамовна Лурье, была посажена на десять лет в Гулаг. Его бабушка Татьяна Славотинская была любовницей Сталина. Сталин бежал из Туруханской ссылки вместе с Ароном Сольцем. Сольц привел его в квартиру социал-демократов, Славотинских. Там росла будущая мать Трифонова. Тогда она была еще девочкой, а ее мама, Татьяна, была еще очень молодой. Сольц спал на одной кровати со Сталиным. Утром он познакомил Сталина со всей семьей. Вокруг Сталина парил ореол революционера, бежавшего из далекой царской Туруханской ссылки – первое, что нужно было еврейским девушкам социал-демократкам для немедленной влюбленности. Трифонов написал о Сталине и об этих днях в своей небольшой, но очень важной книге «Отблеск костра». Книга вышла в 1963 году в Москве. Трифонов дал мне ее прочитать. Это была первая легально изданная книга, которая показывала Сталина с совсем другой стороны. Даже в 1963 году было непонятно, как при жесточайшей советской цензуре издали книгу Трифонова.

    В 1913 году Сталина вновь арестовали и сослали в новую ссылку. Это совсем не означает, что он не сотрудничал с царской Охраной.

    Сталинская нежность «была пропорциональна его нуждам». Позже, когда Сталин станет «гением всех времен и народов» он сполна отблагодарит Татьяну Славотинскую, Валентина Трифонова, Анну Абрамовну, мать Трифонова, отблагодарит расстрелом отца Валентина и концентрационным лагерем мать Анну. Правда, Татьяна Александровна будет работать длительное время в аппарате цк. До тридцатых годов, пока бывший ее муж Валентин Трифонов будет жив. Я не оговорился. Валентин Трифонов был мужем Татьяны, а позже стал мужем ее дочери Анны, от которой и произошел большой русский писатель Юрий Трифонов. Неисповедимы пути господни – провидение распорядится так, что Трифонов получит премию, носящую имя убийцы его отца, Сталина, правда, третьей степени. И это будет советский взлет Юрия Трифонова. Когда Сталин подписывал приказ о премии Трифонова, он спросил: «Это тот Трифонов»? Ему ответили: «Да» – он снизил уровень премии с первой до третьей. Трифонов говорил мне, что не может прочитать ни одной строчки из книги «Студенты». Ему было стыдно, что книга его была отмечена премией убийцы. Об этом же он написал в своей тоже небольшой книжечке «Продолжительные уроки», которую подарил мне.

    Убийца его отца, Сталин, давал сыну премию, и сын со счастьем принимал ее.

    А герои его книги с восхищением смотрели ночью на единственно светящееся окно над кремлевской стеной, за которым «работал» «гений всех времен и народов» товарищ Сталин.

    Оттого Трифонов и не мог прочитать в своей книге ни одной строчки.

    Друг Валентина Трифонова Арон Сольц пришел просить к Вышинскому за Трифонова. Сольца называли «душа и совесть партии», хотя известно, что у партии никогда не было ни души, ни совести.

    Я вспомнил, как однажды я принес Трифонову мемуары Надежды Яковлевны Мандельштам, «Воспоминания», изданные в самиздате художником Толей Коврижкиным. Тогда, в терминологии кгб, она была нелегальной. За такую книгу тогда можно было оказаться в Гулаге. Небольшого формата, в кожаном переплете, уголки книги были отделаны другим цветом, зеленоватой кожей. Трифонов быстро сделал шаг в сторону и начал жадно листать ее. Я ему сказал тогда – вот как издают любимых писателей. Толя Коврижкин блистательно издал также и Солженицына, особенно книгу «В круге первом». Твердая серая обложка. Посредине золотой круг и в нем золотая единица. Не знаю, попала ли когда-нибудь эта книга к Солженицыну.

        В 1940 Сталин подписал приказ о расстреле 346 человек. В том списке были среди прочих, Исаак Бабель, Мейерхольд, Михаил Кольцов. В романе Хемингуэя Кольцов, политический руководитель войны в Испании, был выведен как Карпов. С кем Трифонов встречался в Германии? Думаю, что с Генрихом Беллем.

   Когда вышел Аксеновский «Метрополь», Генрих Белль приезжал в Москву для того, чтобы поддержать писателей, опубликовавших себя в «Метрополе». Мне кто-то рассказывал, что Генрих Белль, сам являясь Нобелевским лауреатом, выдвигал Юрия Трифонова на Нобелевскую премию. Быть выдвинутым на Нобелевскую премию Генрихом Беллем – это не просто так. Я видел эту знаменитую фотографию, когда Белль приехал в Москву, там были все «метропольцы», и был Трифонов, и был Окуджава. Оба не были участниками «Метрополя», но тоже поддерживали писателей, участвовавших в «Метрополе». Когда я оказался участником литературного альманаха «Каталог» и нас арестовали 18 ноября 1980 года, перед первой страницей текста лежало наше письмо к Генриху Беллю, которое таинственно исчезло и не попало в руки кгб. Но это совсем  другая история.

     Copyright by Philip Isaac Berman

 

                                                                  

 

2