Все записи
23:38  /  13.07.17

1695просмотров

Язык

+T -
Поделиться:

1495700295-40f4cde0dead218a83828265f7151f77

Язык мешает. Он описывает только общую реальность и лишь настолько, насколько о ней договорились люди. А люди договорились о ней не слишком хорошо, да и поняли ее совсем неглубоко - еле хватает удовлетворять физические и социальные потребности. Собственно, в масштабе развития человечества, другие потребности появились так недавно и у такого небольшого количества людей, что пока нет слов и понятий для множества ключевых смыслов.

Ярлыки вроде "свобода", "реальность", "магия" или "душа" накрывают такое поле идей и значений, что всерьез говорить и думать на эти темы становиться практически невозможно. Так, например, смыслы свободы государства, свободы от государства, свободы самовыражения, свободы воли, свободы передвижения, свободы выбора, свободы от закона, свободы данной или свободы завоеванной - эти смыслы различны, как лед, вода, пар, утренняя роса и стакан воды в пустыне. Объединенные вместе под условным ярлыком "свободы" они слипаются и любой разговор на эту тему становится либо бесконечным уточнением терминов, до степени, когда за словесными конструкциями уже не видно смысла (т.е. философией), либо бессмысленным с самого начала.

Это же даже смешно, в самом деле: сколько у нас есть слов для компьютера и скольких слов нет для того, из чего состоит наша жизнь.

Конечно, в эзотерических традициях или в философских школах есть свои, понятные посвященным или узким специалистам, наборы терминов, расширяющих описательные способности языка, но, по моему опыту - прирост они дают незначительный, но резко сокращают количество собеседников. В качестве крайнего примера можно привести потрясающий искусственный язык Ифкуиль - "философский проект гипотетического языка чрезвычайной морфофонологической ясности, выражающего гораздо более глубокий уровень человеческого сознания, чем тот, что наблюдается в естественных языках." К сожалению, свободно на нем не говорит даже его создатель.

Распутать все катушки со словами не хватит вечности. Вопросов и ответов можно придумать бесконечно много – слова можно приставлять друг к другу так и сяк, и каждый раз к ним будет прилипать какой-то смысл. (В. Пелевин)

Так что, идея тратить свою жизнь на слова кажется не очень удачной. Даже если удастся выразить что-то важное, то для остальных людей это будет минутной игрой ума или абракадаброй, ведь для людей с другим жизненным опытом и слова будут иметь иное значение. Со временем слова обретают слишком личный смысл, и собственно, почти все мои заметки и есть его поиски. Контраст между способностью понять и неспособностью передать  будет только нарастать и словами эту пропасть не заполнить, как не сделать новую компьютерную программу из ярлыков на рабочем столе.

Чем больше человек может сказать, тем меньше его могут понять. И в результате, как написал Лао-Цзы, "Знающий не говорит, говорящий - не знает"

Это тупик безвыходный, но иллюзорный и заводит в него как раз избыточная привязанность к словам.  Язык это только один из инструментов в нашем распоряжении - инструмент анализа, но не синтеза.

Жизнь, эмоции и впечатления, не говоря уже о бесконечном мире за их пределами (если он существует) могут быть описаны словами лишь в небольшой степени. Дело тут не столько в несовершенстве языка, сколько в принципиальной неуловимости опыта жизни, его бесконечном разнообразии, неописуемой глубине и попросту принадлежности к иной части реальности - той, которая не описывается формулами и цифрами.

Чем больше в вашей жизни появляется вещей, которые нельзя описать словами, тем чище вы видите Мир. (Дзенская пословица)

Попытка описать свою жизнь словами подобна попытке свести ее к набору фотографий, танцу, песне или картине. В каждом из подобных путей есть известная красота и притягательность, свойственная искусству. Каждый может передать часть опыта и впечатления, но было бы ошибкой полагаться только на один несовершенный инструмент и использовать его всегда, особенно, когда он не подходит. Для восприятия жизни в ее полноте нужны не столько логика и язык, сколько тело, эмоции, душа и поступки.

Все вместе они создают удивительный и таинственный истинный язык, на котором мы сами себе рассказываем свою жизнь, на котором мы общаемся с другими людьми и с миром и на котором они нам отвечают.

--------------------------

Свои тексты и мысли я выкладываю в блоге Сноба и тут

Комментировать Всего 23 комментария
Anton Litvin

Для восприятия жизни в ее полноте нужны не столько логика и язык, сколько тело, эмоции, душа и поступки. - Интересно. Надо обдумать.

Эту реплику поддерживают: Михаил Крымов

Вот и мне интересно, какую альтернативу автор держит в уме.

Телом, эмоциями, душой и поступками, конечно. Этап анализа в целом люди делают, а вот с синтезом сложнее. Когда нас учили рисовать в Архитектурном, то рассказывали, что процесс разделяется на три стадии: Синтез, анализ, синтез. Т.е. Сначала общие массы набросать, потом проработать детали, потом собрать весь рисунок воедино. Первый этап синтетического восприятия жизни можно увидеть у котиков, да и у любых животных - они воспринимают мир в целостности.Второй этап - человек мыслящий, рефлексирующий, анализирующий и рационализирующий.Третий - опять синтез. Словами сложно описать, т.к. это будет опять анализ. Вот все вместе собрать и прочувствовать ))

Вы были бы правы, кабы язык сводился к наличным (имеющим хождение) средствам выражения. Однако еще Гумбольдт заметил: суть языка по преимуществу в его потенциях. А они воистину безграничны! Вопреки Витгенштейну, актуализуются они в попытках как раз НЕ молчать о том, "о чем невозможно говорить".

Есть у Гадамера два высказывания, одно другому как будто противоречащие.

1.Философия...не располагает языком, соответствующим ее подлинному назначению.

2.Философия срослась с языком и только в языке имеет свое бытие.

Разрешение противоречия усматриваю в том, что 1-е относится к актуалиям языка, 2-е - к потенциям оного.

Я бы сказал, что разрешение противоречия (которого тут собственно и нет) в том, что философия срослась с языком, только в нем и имеет свое бытие и, при этом, не располагает языком на котором можно достичь цели. Именно так все и обстоит - философия строит космический корабль из досок или компьютер из речной гальки. Зато красиво )

Anton Litvin

Борис, а слабо так, своими словами, senza Гумбольдт, Витгенштейн, Гадамер?

Полагаю, Вас лучше поймут, да и легче как-то оперировать собственными понятиями, пусть даже чужими, но "переваренными" и "усвоенными". 

(Мы вот не заморачиваемся цитировать в дальнейшем себя любимых, когда из дискуссии или текста уже сделаны выводы - в конце концов, на эту дискуссию или текст всегда можно сослаться, в чем нас (совершенно несправедливо) порой обвиняют.)

Если кто-то выразился лучше меня, отчего бы его не упомянуть? А вообще-то идеи - они ничейные, сами-себе-свои (так оно, прошу прощения, по Платону).

Вот именно, вот именно, вот именно...

И зачем тогда так много слов? Не противоречьте   сами себе, афтар) 

Парадокс, да, ну что поделать. Клин клином вышибаю ))

Anton Litvin

(От мы щас подывымся...)

Итак, язык мешает. Совершенно согласен. Но мешает он совсем не тому, о чем Вы пишете, и, полагаю, думаете, если пишете действительно то, что думаете. 

Посмотрим на проблему с другой стороны. 

Человек, и как индивид, и как вид, обременен сознанием, хочет он этого или нет. Скорее не хочет, хотя полагает иначе. Человек обременен сознанием потому, что владеет языком и речью, порождающими разрыв и осознание смерти. Язык устроен так, что «заставляет» человека совершать акты рефлексии,  и именовать смерть (основные акты сознания) помимо желания человека. Структуры языка, ответственные за рефлексивность и сознание, — это так называемые эгоцентрические слова, шифтеры или, по терминологии российской школы, «первичные эгоцентрики», то есть личные местоимения «я»/«ты» (одни из самых парадоксальных элементов языка) и указатели типа «этот», «вот», «здесь», «сейчас» и пр.

Человек обременен языком и сознанием еще и потому, что язык существует в виде «внутренней речи/ письма» (то есть глубоко в психике), и работа, «бурление», «магма» языка (даже когда человек говорит и тематически мыслит) незаметна для него самого. Именно поэтому высокое молчание или медитация любого типа и продолжительности не избавляет от глубинного слоя «внутренней речи/письма», не спасает от разрыва и сознания смерти, но только дает надежду на мгновения трезвости и на силы для его, разрыва, несения. Иллюзия, что разрыв, а следовательно, смерть преодолимы в медитации, внутренней (сердечной, умной) молитве и молчании, — одна из любимых и возвышенных иллюзий человечества.

Человек, благодаря своему языку и сознанию (а «сознание», в конце концов, является метафорой рекурсивности языка и речи), принципиально опосредован, то есть лишен «непосредственности», то есть вынужден именовать смерть. Человек неосознанно (чаще) или осознанно (реже) страдает от этой опосредованности (разрыва) и недостатка непосредственности (=непрерывности). Человек ищет различные способы преодоления или гармонизации этой опосредованности. Поиск этот и есть Культура во всех ее парадоксальных проявлениях, от практики дзен до атомной бомбы.

Человек в этом поиске неизбежно упирается в предел — сознание. Сознание мешает непосредственности. Здесь и возникает логическая и парадоксальная функция смерти — уничтожение сознания вообще и сознания смерти в частности. Теории «измененного сознания» в этой перспективе эквивалентны его уничтожению, ведь то, что получается при «изменении» сознания, мыслится уже не как рекурсивное сознание в строгом смысле слова. Итак, сама логика сознания приводит к логике смерти и суицида как предельных категорий. Почему? Потому, что, пока человек жив, сознание, в том числе сознание смерти, и разрыв неуничтожимы, так как являются встроенной по умолчанию функцией языка и речи. И то и другое дано человеку в виде, с одной стороны, повседневного речевого автоматизма, с другой — в виде «внутренней речи», как предельно «спрессованная», «архивированная» языковая деятельность, действующая «по умолчанию», незаметная при самонаблюдении. Она оказалась доступна только после специфических экспериментов и наблюдений над генезисом детской речи в психолингвистике прошлого столетия.

В последовательной попытке избавиться от сознания (от него самого, в нашем узком лингвистическом смысле, то есть от речи, а не от вторичного концепта «сознание») человек упирается в необходимость что-то совершить с языком, тем или иным способом избавиться от языка и речи в их различающем (в частности, именующем смерть) использовании. Поскольку это в серьезном смысле невозможно ни в скользящей болтовне, ни в молчании, человек довольно быстро и чаще неосознанно, как бы не подозревая об этом, переходит, вернее, незаметно перескакивает к логике медленного или быстрого уничтожения тела как носителя речи, то есть к логике смерти (в том числе смерти временной), и в конечном счете суицида в широком смысле, как самоубийственного поведения как вида в целом, так  и индивидуального. 

Не заболев тяжелой органической афазией, человек, пока он жив, не в состоянии избавиться от «внутренней речи» (в той ее форме, в которой она косвенно обнаруживается в экспериментах Пиаже–Выготского– Гальперина), даже в медитативных практиках типа дзен, адвайта, исихии и им подобных. Он может только убедить себя, что это сделал, и самозабвенно верить в эту иллюзию. Но когда он чувствует, что этого все же не произошло, он может начать движение к суициду или к тому, что называется «немотивированным» убийством. Суицид как идея и как акт редко выражен непосредственно. В истории культуры, пожалуй, только в Японии суицид осмыслен как нормальная и при этом высокая социальная практика, впрочем, мы знаем аналогичные явления и в античности. Идея медленного кармического достижения «нирваны» через череду перевоплощений — несомненно, метафора самоубийства. Так сказать, отложенное самоубийство. Структура «отложенного суицида» — одно из самых распространенных в человеческой культуре. Более того, сама культура во многих своих проявлениях есть в некотором смысле отложенное, отсроченное самоубийство. 

Мир, в котором мы живем, его объекты, процессы и структура связаны с первичными операциями, совершаемыми языком. Когда мы его учим/приобретаем в раннем возрасте (не осознавая процесс обучения), он структурирует для нас само пространство нашего существования, типы объективаций и, что очень важно, типы ощущений, типы восприятий. Язык оформляет систему нашего «жизненного мира» (Lebenswelt) , систему различий, в которой мы живем. Именно поэтому сначала мы, благодаря называнию, отличаем, например, стук от всего остального и от самого называния и только затем начинаем выбирать способ, как нам его передать соседу по камере — простым «тук-тук» или как-нибудь иначе. Таким образом, функция структурирования и функция самореферентного различения — первичные и универсальные функции языка.

Ты сознательно отличаешь запах лимона от запаха навоза, то есть запах этого вида фруктов и этой субстанции, только потому, что тебя в детстве научили родному языку, в котором поименовано это различие. Речь идет не об инстинктивном различении запахов, которое, как известно, развито в животном мире гораздо лучше, чем у человека, а о различении поименованном и тем самым осознанном, то есть отличном от самого именования. Обратим внимание на то, что резкое сужение спектра животного обоняния у человека есть следствие как раз этой самореферентной, тормозящей, разрывной роли языка.

Нельзя сказать, что весь человеческий опыт умещается в языке. Скажем точнее: специфический человеческий опыт как таковой и его структура существуют только благодаря языку и тому разрыву/разрывам, которые он перманентно осуществляет. И еще одно следствие языковых и психолингвистических исследований — мышление животных может функционировать без языка. Но сознание, с его функциями рекурсивности, саморазличения, объективации/субъективации, возможно только на основе языка, его особенного региона, имеющего фундаментальную самореферентную структуру, парадоксальным образом неосознаваемую до того, пока человек не начинает интересоваться самим языком как специальным предметом исследования.

Рефлексивный, самореферентный регион языка — система эгоцентриков, шифтеров, то есть слов, которые указывают сами на себя, при этом являясь в некотором смысле «пустыми». Так устроено личное местоимение в устном диалоге — оно указывает на говорящего, а также на себя в момент, и только в данный момент произнесения. Уже в следующий момент то же имя, то же слово используется нашим собеседником для обозначения себя. Слова, имена «я/ты» не имеют фиксированного референта, их референция мгновенно меняется, обменивается, переключается в зависимости от того, кем и когда они произносятся. Также и имя собственное обозначает того, кто это имя носит в рамках данного языка, а таких носителей может быть бесконечно много. Другими словами, невозможно дать определение, что такое имя собственное, без логического круга, без рекурсии, без ссылки на него самого и на язык/ языки, в котором/которых оно употребляется. 

Язык пчел или любой другой язык животных будет отличаться от человеческого тем, что, скажем, у пчел на нем можно передать сообщение о местоположении цветка, но нельзя передать сообщение об этом сообщении. Эта метаязыковая способность, фундаментальная самореферентность, рефлексивность, рекурсивность и тем самым разрывность человеческого языка (эффект «mise en abyme») уникальна и специфична. Иначе говоря, «нет ничего в сознании, чего бы раньше не было в языке».

Я подчеркиваю: речь идет о сознании в специальном смысле. С мышлением (адаптивным интеллектом) дело обстоит сложнее. Мышление есть и у животных. Но животные не уничтожают методично среду обитания и себе подобных, потому что не обременены эгоцентрическим языком — фундаментальным сознанием и сознанием смерти. Но человек неуклонно и последовательно уничтожает и свою среду, и себя, и животных.

Животные с их мышлением — только жертвы лингвистической катастрофы, а человек ее абсурдный носитель: и жертва, и палач одновременно. 

Эту реплику поддерживают: Михаил Крымов

Anton Litvin

Михаил, великолепно! Ни одного лишнего слова, ни одной "заморочки" или длинных ссылок. Доходчиво, четко, последовательно, убедительно! Все забрал. Спасибо.

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Спасибо за поддержку! Пожалуй, тогда рискну опубликовать отдельным постом как ответ на этот блог.  

Эту реплику поддерживают: Андрей Занин

Михаил, очень интересно. И про связь сознания с языком, и про саморефлексивность и про Танатос - стремление к смерти, как способ избавиться от страха смерти. Должен заметить, что текст в целом скорее подтверждает мою идею, что слова осложняют восприятие, потому как мысли интересные, с глубокими корнями и узорчатыми листьями слов, но за деревьями теряется лес. А лес, для меня - это возможность счастья и преодоление не смерти, но бессмысленности. Это возможность - вопрос не философско-лингвистический, а, скорее, практический, так что спорить тут особо не о чем.

С чем я не согласен, это с утверждением, что все изменения в результате мистических и медитативных практик - это иллюзия. Ну то есть, конечно, иллюзия, но не больше чем все остальное в мире. Но эту тему я предпочитаю рассматривать тоже не теоретически, а практически, потому что словами тут ничего не изменишь (о чем, собственно и заметка). 

Проще говоря - сознание и язык это наша особенность, но необязательно наш палач. Осознание смерти - не только главный страх, но и главный союзник. Жизнь содержит смысл, который нельзя рассказать, но можно почувствовать всем своим существом. И, наконец, любые слова бледнеют перед опытом, особенно, если попытаться этот опыт не ограничивать словами.  

Дорогой тёзка, боюсь, Вы пропустили главное в моем ответе.

Язык не средство, плохое или хорошее, передачи некоего внеязыкового опыта "в словах". 

Язык - это вообще не только и не столько слова, сколько встроенная в нас (непонятно когда и кем/чем) структура универсальных различений, причём самореферентных (различение различений). 

Язык формирует человека как вид, и доформировывает его мозг (без языка человек не обладает человеческим опытом, только опытом маугли). 

Другими словами - язык это встроенная в нас, причём помимо нашей воли,  система формирования специфически человеческого опыта, инструмент формирования человечности  и человеческих ЧУВСТВ в том числе и прежде всего. 

"Неспособность" передать этот опыт потом  в конкретном высказывании ("мысль изречённая есть ложь") это скорее сложность и проблема разархивирования, развертывания свернутого в бессознательном именно ЯЗЫКОВОГО опыта. Это активное и неоднозначное соотношение спрессованной до плазмы в нашем мозгу и теле "тихой"  вербальности и внешней, поверхностной, "громкой" вербальности. Ошибка - сводить язык к его самому поверхностному уровню. 

Все сложнее на несколько порядков в человеке и его языке, намного сложнее,  чем стандартные, старые как мир  сетования на неспособность языка нечто выразить. Именно язык (бесконечно сложная и многоуровневая система, где "слова" только один из этих уровней) порождает внутренние формы, которые потом будет трудно или невозможно "произнести" , или "написать".

Да, все так. Язык слов является отражением внутренних процессов и слоев, которые можно назвать глубинным языком. Но называя так, мы попадаем в ловушку, называя и то и то языком и склеивая эти понятия. Очевидно, (опять же на уровне опыта), что "внутренний" язык и тот, который мы используем в обычной жизни это совсем разные смыслы с совсем разными возможностями. Если бы человек мог говорить на "внутреннем" языке, мы жили бы в совсем ином мире. Возможно, были бы богами. Естественно, моя заметка, относится к "поверхностному" уровню языка, к тому, на котором мы пишем с вами эти буквы и разговариваем. Это важный уровень, на котором во многом и держится наша повседневная реальность и общественный договор. Спасибо, что дополнили мыслью о глубинных структурах, но возникающий "спор" это просто следствие несовершенства слов и коммуникации. Это же именно то, о чем мой текст, разве вы этого не видите? 

Между "внутренним" языком и "внешним" нет непреодолимой границы. Но чтобы ее перейти, надо очень постараться!

Эту реплику поддерживают: Михаил Крымов

Нет, конечно, Михаил, ничего подобного я не вижу, и Вы тоже. Наша дискуссия - демонстрация неограниченных возможностей языковой коммуникации и взаимного понимания, благодаря словам и взаимному вниманию к словам. Наша беседа опровергает Ваш текст. Разве Вы этого не видите? 

Не бывает опыта "чистого", ни чем не опосредованного. Опытом мы признаем только то, что так или иначе "обработано" языком.

Он опыт из лепета лепит

И лепет из опыта пьет.

Хоть Мандельштам "не мой" поэт, но в этих стихах нахожу глубочайшую мудрость!

Эту реплику поддерживают: Михаил Крымов

Лепет это состояние предязыковое, человеческий лепет уникален, ему нет аналогов в животном мире. Но все же это только предязык. Лепечут все младенцы, но людьми с их опытом становятся не все, а только те, кто пересекает границу от лепета к языку. 

Новости наших партнеров