Все записи
16:28  /  19.07.16

12029просмотров

Чыгыртма

+T -
Поделиться:

Если идти от железнодорожной станции в сторону окружной больницы, то рано или поздно выйдешь к лесу. Перед ним, среди деревянных домишек, доживающих свой век, всклокоченных огородов и разбитых сараев, стоит аккуратный двухэтажный дом, облицованный кирпичом. Этот дом с белыми гипсовыми львами, восседающими перед воротами, принадлежит Назиле-ханым, жене азербайджанского магната, промышляющего фруктами. 

Сама Назиле-ханым вместе с мужем, детьми и внуками живёт на этой же улице, в самом её тупике, в большом роскошном особняке, а дом со львами сдаёт знакомым и соотечественникам. Первый этаж снимаем мы с мамой и нашей тётей Джейран, а второй — сорокалетняя русская Маша и младший сын хозяйки дома Сахиб.

Мама говорит, что Сахиб — конченый наркоман. Он спит весь день напролёт, а ночью просыпается, перетягивает руку ремнём от брюк и начинает ползти по полу и биться головой о стену, если не находит дозу. За последний год, что его дважды еле откачали, его красивая мать Назиле-ханым так сильно поседела, что теперь появлялась на людях только в платке. Она отселила сына в другой дом, чтобы не видеть его в унизительном положении, и теперь раз в день тайком от мужа посылала ему через прислугу деньги на дозу.

До Сахиба на втором этаже жил другой азербайджанец. Рафик. Он продавал на рынке джинсы, а в выходные вместе с подругой Машей напивался до беспамятства и, скатившись вниз по лестнице, выходил в лес, чтобы поохотиться на уток, которых отродясь здесь не водилось. Они прожили вместе полгода, пока однажды в пьяном бреду не разругались в пух и прах и не бросились друг на друга с ножами. Рафика забрали приехавшие из Баку родственники, а Маша месяц пролежала в больнице.

Когда к ней в соседи попал молодой Сахиб, Маша вышла из затянувшейся депрессии, перекрасила волосы в рыжий и устроилась на новую работу. Мама говорит, что Маша — профессиональная кидальщица. Она устраивается продавщицей в продуктовую лавку, работает там месяц, а потом в одну прекрасную ночь собирает всю кассу, раскладывает её по карманам и, прихватив в дорогу чекушку водки, уходит, оставив дверь нараспашку.

Едва ли на всей этой улице нашёлся бы второй такой дом, где бы вместе жили столько сумасшедших. Здесь всегда шумно и всегда происходят странные вещи. Но мы с мамой не можем уехать отсюда, пока я не получу аттестат. В этом году я закончу девятый класс, и тогда мы переберёмся наконец в Москву. Мама найдёт себе новую работу в больнице, а я буду подрабатывать в кафе и учиться в кулинарном колледже. 

Я буду поваром.

В два года я поставил на газовую плиту пластмассовый горшок, бросил в него кусок сливочного масла, два разбитых яйца и приготовил омлет. Когда мама проснулась от запаха гари, горшка уже не было. Половина расплавилась и стекла на плиту, а вторая половина копотью осела на потолке.

Теперь, чтобы приготовить к приходу мамы ужин, я снова разбиваю о край стола два яйца, хоть они и нескоро мне понадобятся. Сначала помидоры должны будут пережариться как следует с луком, чтобы пошёл густой горячий аромат, потом я выложу на сковородку куски курицы и только потом, в самом конце, добавлю в неё взбитые яйца. Это самый важный момент — понять, когда следует добавить яйца, потому что если опоздаешь, то весь сок уже выкипит и получится яичная лепёшка с курицей и помидорами, а если поторопишься, придётся есть куриный суп, в котором плавают набухшие куски омлета. Ни то ни другое никогда не сравнится с тем, что я люблю, — с настоящей азербайджанской чыгыртмой.

Мне нравится готовить, но не нравится, что каждый раз, когда я подхожу к плите, мне приходится искать сковородку.

— Джейран, где наша сковородка?

Джейран молчит, затаившись с своей комнате, а потом выходит и пожимает плечами:

— Я ничего не видала.

Вообще-то её можно было и не спрашивать, потому что на все вопросы она всегда отвечает одинаково. По крайней мере, с первого раза.

— Может быть, её забрали?

— Её забрала Маша.

Мама говорит, что Джейран — больная и недалёкая, ещё хуже меня. Но по правде говоря, я так не думаю. Мне кажется, Джейран самая умная из всех, кто живёт в доме со львами. Просто она притворяется глупой, потому что так куда проще.

Я оставляю тарелку со взбитыми яйцами и поднимаюсь на второй этаж. Я стучусь в дверь. Никто не отвечает, но из ванной раздаётся шум воды. Я открываю дверь и прохожу на кухню, потому что, если ждать, когда Маша закончит мыться, можно состариться и поседеть на пороге. Когда Маша возвращается с работы, она моется не меньше часа, потому что думает, что она очень красивая, хоть у неё и огромная задница. Я представляю, как Маша стоит под душем, поёт и разглядывает себя в зеркале, и от этого мне хочется смеяться.

Плита у них на кухне такая грязная, что тошно смотреть, а окна подёрнуты тяжёлой белой паутиной. На холодильнике в тарелке стоят засохшие вчерашние гренки. Маша — мастер по части гренок. Если честно, она только их и умеет готовить: стащит из магазина батон, нарежет, закинет в яйца — и на сковородку.

В соседней комнате, поперёк грохота телевизора раздается усталый, тяжелый от кайфа храп Сахиба. Он засыпает, только если очень шумно.

Сковородка, как и была — пустая и чистая, стоит на столе, словно к ней даже не притронулись, а просто принесли и поставили на стол, чтобы разнообразить дикий пейзаж. Я беру её и спускаюсь вниз.

Когда я вхожу к нам на кухню, плита уже занята. Джейран кипятит воду.

— Джейран, что ты делаешь? Я же готовлю.

— Я ничего не видала. Я хочу сварить картошку.

Джейран плохо выговаривает согласные, поэтому слушать её всегда смешно, даже если она злится и проклинает тебя.

— Джейран, можно я закончу, а потом ты уже сваришь картошку?

Она молча снимает кастрюлю, берёт её в руки и, еле передвигая ногами, уходит к себе в комнату. Я слышу, как она шепчет, проливая воду на пол:

— Будь ты проклят!

Джейран и вправду больная. Я имею в виду, что, кроме того, что она плохо выговаривает слова и ведёт себя как ребёнок, словно ей десять лет, она по-настоящему больна и умирает. Мама говорит, что у неё рак кожи. Саркома. Это похоже на правду, потому что если долго глядеть на ноги Джейран, то тебе уже никогда не захочется ни готовить, ни есть: они похожи на огромные, тяжёлые мешки, завёрнутые в черепаший панцирь, сквозь который сочится кровь.

Она закрывает за собой дверь и продолжает повторять, уже громче:

— Будь ты проклят!

Это не очень приятно, когда тебя проклинают сто раз на дню, но мне сложно на неё обижаться, потому что она моя тётя. Отец забрал её к нам, когда умерла их мама, моя бабушка, с которой она жила в Баку последние сорок лет. Она никогда не ходила в магазин, не умела готовить, не умела стирать и вообще не могла о себе позаботиться. А когда приехала сюда, плакала всё время и просилась обратно. Каждое утро, проснувшись, она садилась за стол и говорила отцу:

— Отвези меня обратно. Я хочу в Баку.

Отец откладывал бутерброд с брынзой в сторону и смотрел ей в глаза:

— Что ты будешь там делать, моя газелька? Кто за тобой будет ухаживать?

— Я выйду замуж.

Отец в ответ смеялся, а Джейран обижалась:

— Будь ты проклят!

Через год отец уехал навсегда в другой город. Оставил нас. И оставил нам Джейран. Каждый месяц он присылает нам деньги: для нас и для сестры, хоть я и не понимаю, зачем Джейран нужны деньги, если она всё время ходит в одном и том же халате и ест только варёную картошку, от чего её ноги пухнут с каждым днём.

Я мою помидоры и смотрю в окно. Там, за дорогой, сразу начинается лес, а за ним забор окружной больницы, выходящей к лесу самой тёмной стороной — моргом. Если ты живёшь здесь и хотя бы раз в день выходишь из дома, как я, чтобы пойти в школу, или купить продуктов, или вынести мусор, то ты обязательно столкнёшься носом к носу с длинным фургоном, который тащится из задних ворот больницы. Меня не пугает встреча с похоронными машинами, но нашим соседям по улице это не по душе. Они каждый месяц ходят по домам с мелко исписанными листочками и собирают подписи, чтобы задние ворота больницы закрыли. Мама их подписывает, но, по большому счёту, нам всё равно. Во-первых, мама сама работает в этой больнице медсестрой в реанимации и видит покойников каждый день, а во-вторых, мы в любом случае переедем скоро в Москву и будем снимать отдельную квартиру, подальше от этого дома со львами.

Я размешиваю помидоры с луком и накрываю сковородку крышкой. Ложку я кладу рядом, в отдельную тарелку, чтобы не испачкать стол. Мама не любит, когда на столе остаются жирные следы от моей стряпни.

Когда я разделываю курицу, на лестнице раздаются шаги.

— Малыш, ты чего тут готовишь?

Маша всегда начинает говорить с порога. Я поднимаю голову от доски и вижу, как она входит широкой, тягучей походкой на кухню, совсем как эти женщины в телевизоре. Правда, она не в платье, как они, а в запахнутом малиновом халате и с полотенцем на голове. По лицу у неё струится вода.

— Чыгыртму.

— Что за чехартма?

— Чыгыртму, а не чехартму. Чехартма — это баранина грузинская, а чыгыртма — это курица азербайджанская.

— Ну ясно. Сковородку забрал, значит. А я, между прочим, плов собиралась приготовить.

Я откладываю нож и смотрю внимательно на Машу:

— Какой ещё плов?

— Какой-какой, азербайджанский! Хочу сделать Сахибу сюрприз, когда он проснётся.

Новый сосед не даёт Маше покоя. Рыжих волос ей мало, теперь она мечтает стать богиней плиты. Она берёт без спроса мой телефон и набирает маму: у Маши никогда не бывает своих денег на счету.

— Тёзка, привет! — кричит Маша в телефон. Мою маму зовут Махира, но Маша считает, что они тёзки. — Скажи мне, пожалуйста, как этот ваш плов готовить? Хочу Сахибу сварить!

Я, даже стоя перед плитой, слышу, как мама глубоко вздыхает в трубку.

Маша проходит в комнату, возвращается с моей тетрадью по географии и включает телефон на громкую связь. Я даже пикнуть не успеваю, как она выводит меж двух океанов: «ПЛОВ».

— Маша, только записывай быстрее, ради бога, — говорит мама. — Вечером борода выходит из ординаторской и ходит по отделению. И вообще, плов — длинная история. Может, вечером расскажу?

— Вечером будет поздно, тёзка. Надо приготовить, пока он спит.

Мама снова вздыхает.

— Ладно, записывай. На стакан риса берёшь литр воды. Воду кипятишь и насыпаешь в неё три столовых ложки соли. Не на стакан риса, естественно, я на килограмм рассказываю. Ты записываешь?

— Вот он обрадуется-то... Проснулся, — а тут плов!

— Так, ну варишь, значит, рис. Варишь-варишь, и когда он готов наполовину, добавляешь лимонной кислоты, совсем чуть-чуть, а потом уже доводишь до готовности. А потом сливаешь через дуршлаг.

— Ой, тёзка, знала бы ты, что он вчера учудил... Торт мне привёз... Кремовый! А когда заходил в ворота, уронил прямо льву на голову, представляешь?

Маша начинает хохотать. У неё нет передних двух зубов, и мне всегда жалко смотреть, как она смеётся.

— Маша, ты записывай, мне некогда, — говорит мама. — Сливаешь рис через дуршлаг и обдаешь кипятком, чтобы смыть с него эту самую, клейкость. Потом в кастрюлю бросаешь сливочное масло, взбиваешь в тарелке одно яйцо, добавляешь полстакана кефира, насыпаешь шафран и варёный рис.

— Чего насыпаю?

— Шафран!

— Ясно... Ну вот, сидели, значит, всю ночь и ели торт. Он так сверху помялся только, а крем целый. А потом он мне говорит: слышь, коза, такая ты хорошая, хоть и дура.

— Маша, ты записываешь?

— Ой, долго это всё, тёзка. Я не успею. Ты же знаешь, он уже в одиннадцать как штык. Мне бы попроще чего.

— Маша, попроще — это гренки. Нажарьте и ешьте!

Маша берёт со стола ножницы и принимается стричь ногти:

— Вот бы ему мать уже денег прислала. Проснётся ночью: ни дозы, ни денег. Он так мучается, зайчик, на стенку лезет. Ладно, не пришлёт — я свои отдам, на половину хватит. — Маша зачёркивает «ПЛОВ» и глубоко так, печально вздыхает. — Он мне вчера рассказывал, как у них во дворе гранат рос. Плодов, говорит, мало, но вкусные такие, прямо бордовые вот ягоды. Для меня, говорит, только две вещи остались из детства, к которым я неравнодушен: кухня и музыка. Тёзка, у вас есть дома мугам?

— Маша, иди ты! Всё, меня зовут. Во второй давление поднялось.

Раздаются гудки.

Маша снимает с головы полотенце и распускает короткие волосы:

— Освежила красочку сегодня. Как тебе, ничего?

Я киваю: хорошо, мол, ярко.

— Или, может, чёрную надо было? У вас же все бабы чернавки, да? Но это сейчас не главное. Главное — приготовить вкусняшку.

Я заканчиваю нарезать курицу и обтираю её солью.

— Малыш, плов не пошёл. Может, голубцы наваляю?

Я качаю головой — мол, не надо:

— Баклажаны купить надо. Да и вообще, их не наваляешь, их готовить надо.

— Такой он смешной, зайчик. Ну вечно он, то кирпич ему на голову упадёт, то в газе угорит. Такой несмышлёныш. — Она трёт глаза полотенцем и начинает всхлипывать. — Хочется обнять его, что ли, защитить. Сейчас проснётся, а я так и не приготовила ни хрена.

Маша оставляет тетрадь, снова наматывает на голову полотенце и уходит к двери, приговаривая:

— Ну нет у меня баклажанов. И шафрана, бл**ь, нет. Только любовь и нежность. И пятьсот рублей на полдозы.

Я кладу курицу в сковородку и иду в комнату протирать пол. Когда мама возвращается с работы, она злится, если пол грязный или вещи не на своих местах. Она помешана на стерильности. Я думаю, это потому, что она медсестра.

Я вымываю тряпку, сажусь на коленки и прохожусь по комнате паровозиком, пока весь пол не заблестит от влаги. Когда я прихожу в ванную мыть тряпку, вижу через окно, как Маша с полотенцем на голове и с пакетом в руках бежит к моргу — через больницу до рынка быстрее.

— Куда эта дурочка попёрлась? — Это Джейран пришла и встала со своим шампунем в дверях ванной.

— За яйцами. Гренки жарить. А ты куда с шампунем?

— Я хочу помыться.

— Джейран, тебе нельзя. Тебе же врач сказал.

— Я хочу помыться.

— Джейран, я не хочу потом купаться в твоей крови. Мне надоело мыть за тобой. И тебе нельзя, ты же знаешь! Тебе врач сказал: если не будешь мыться, проживёшь ещё год, а если будешь мыться, умрёшь через месяц.

Джейран стоит молча. Потом убирает шампунь за спину и уходит в комнату:

— Будь ты проклят!

— Да, будь я проклят!

Я бросаю тряпку и ухожу в комнату смотреть телевизор. Там идёт телевикторина, где дети отвечают на вопросы вроде: сколько океанов омывает Африку, и всё в таком духе. На самом деле, я не очень люблю смотреть эту передачу, потому что всегда чувствую себя от неё паршиво: эти дети и вправду очень умные, не то что я. Меня даже не хотят оставить в десятом классе, а в прошлом году меня перевели на надомное обучение, потому что в классе я ничего не понимаю. Мне сложно запоминать формулы, к тому же когда на уроке всё время орут. У нас сложный класс, — так учителя говорят. Все курят и пьют и ничего тоже не понимают. Мне не нравятся мои одноклассники. Мне нравятся эти ребята из передачи, но таких у нас в школе нет. Теперь я хожу в школу не каждый день, а три-четыре раза в неделю и занимаюсь с учителями отдельно. Не то чтобы я был этому очень рад, но так хотя бы не очень-то противно.

На рекламе я перемешиваю ещё раз курицу и добавляю наконец яйца. Потом жду ещё две минуты и выключаю плиту.

Спустя час звонит мама и говорит, что собирается выходить. Я мою маленький чайник, насыпаю в него две ложки чая, заливаю кипятком и ставлю на маленький огонь. Когда завариваешь чай, главное, не отходить от него, потому что нельзя дать ему закипеть. Как только выплывут чаинки, надо снять его с огня и пить горячим.

Я разливаю чай: обычный для себя и крепкий, целиком из заварки, — для мамы. Джейран варит рядом картошку и смотрит в окно.

— Твоя мама идёт, — говорит она, показывая пальцем.

Дверь открывается, и мама, разувшись, прямиком проходит в комнату.

— Кушать будешь? — кричит ей вслед Джейран.

— Нет, спасибо.

Джейран всегда спрашивает у мамы, будет ли она есть картошку, хотя прекрасно знает, что та всегда отказывается. Джейран ужасно боится маму.

Я вхожу в комнату и выключаю телевизор. Мама лежит ничком на кровати, с сумкой, в больничной форме.

— Устала как собака. Налей мне, пожалуйста, чаю.

— Уже.

— Тогда бросим сейчас форму в машинку и сядем за стол, — говорит она. А потом отрывает на секунду голову от подушки и улыбается: — Чыгыртмой пахнет!

В машинке крутятся синие штаны и майка вперемешку с моими футболками, а мы сидим с мамой и ужинаем. За окном лают соседские собаки, а лес едва шевелился от ветра — макушки деревьев качаются из стороны в сторону, как маятник в учебнике.

Джейран с нами есть отказалась. Она взяла кастрюлю с картошкой и ушла к себе в комнату.

— Она сегодня мылась? — спрашивает мама.

Я качаю головой.

— Это хорошо.

Мама ест руками, размакивая хлеб в томатном соке.

— Ты будешь хорошим поваром, сынок!

Я улыбаюсь.

Когда мы допиваем чай, я мою посуду и раскладываю её в шкаф. Мама уходит мыться. Потом я мажу ей ноги кремом, и мы ложимся спать. 

Ночью мне снится, что мы с мамой переехали в Москву и живём в другой квартире, а Джейран выздоровела, вышла замуж и иногда приезжает к нам в гости. Потом я просыпаюсь от шума. Со второго этажа доносится смех и топот. Играет мугам. 

Мама тоже не спит и смотрит в потолок:

— Она всё-таки приготовила плов, да?

— Нет, — шепчу я. — Наверное, гренки.

Комментировать Всего 2 комментария

Читаю уже не первый раз, и нравится сейчас еще больше)

Эту реплику поддерживают: Ирина Громова, Фамиль Велиев

Фамиль, мне Очень по душе история. Интонация верная, герои настоящие. И есть такой эффект - слышно, как течет время главного героя, буквально по секундам. И вот что скажу: мне никогда не удастся так смиренно, как ты, писать про страшное. Спасибо.

Эту реплику поддерживают: Фамиль Велиев