Все записи
16:12  /  28.07.16

26618просмотров

Дневники учителя

+T -
Поделиться:

Понедельник

— Здравствуйте, — говорит ребёнок в скайпе, и в голосе его, слабом и блеклом, слышится предвестие близкой гибели мира: астероид рассечёт планету, океан выйдет из берегов, смертельный вирус сотрёт в пыль человеческий геном, — и всё это произойдёт в ближайшие шестьдесят минут урока, единовременно, — ребёнок это знает, ребёнок не в силах больше сдерживать скорбь.

— Что такое? Что стряслось на этот раз? Почему ты такой грустный?

— У меня есть три причины, — признаётся ребёнок.

«Первая причина это ты, а вторая все твои мечты, третья...»

В голове начинается любимая песня златоусого поэта, и я жду, что ребёнок её подхватит, но нет — ребёнок молчит, ребёнок нем, как небо перед последней бурей.

— Какие? — осторожно спрашиваю я, выжимая в короткое слово всё доступное мне учительское сочувствие. — Ты мне расскажешь?

— Во-первых, я устал...

— Правда? А мне казалось, ты только вчера вернулся с отдыха?

— Нет, — едва слышно, прилепив лицо к столу, шепчет ребёнок. — Италия не считается. Мама всё время таскала меня по магазинам, и я устал...

— Ужасно!

Я и в самом деле начинаю испытывать к ребёнку сочувствие. Я представляю себе ад, построенный по образцу торгового центра: вместо кругов — магазины, вместо котлов — примерочные, вместо бесов — загорелые, льстивые продавцы.

— А во-вторых?

— Во-вторых, мне жарко, — продолжает ребёнок.

— Мне тоже безумно жарко! Я тебя очень, очень хорошо понимаю!

Голова плавится, рубашка липнет к телу, вентилятор бессмысленно вращает раскалённый воздух.

— А что же в-третьих?

— А в-третьих... А в-третьих — я забыл...

— Понимаю! Тут и без третьего пункта с ума можно сойти! Я, если честно, вообще не понимаю, как ты держишься! На твоём месте я бы давно раскис!

— Да? — ребёнок отрывает от стола лицо.

— Конечно! Жара! Усталость! А тут ещё и русский язык!

— Да...

— Опять безударные гласные! Опять непроизносимые согласные! Опять подлежащие и сказуемые!

— Да...

— Мы не будем сегодня писать диктант, — решительно и щедро объявляю я. — Вместо этого мы будем играть в корректора и петь словарную оперу!

— Что?! Нет! — совершенно вдруг очнувшись и распрямившись на стуле, кричит ребёнок. — Нет! Пожалуйста! Только не ваши песенки! Лучше диктант! Пожалуйста, давайте напишем диктант!

— Правда?.. Ты не хочешь петь словарную оперу?.. Жаль, я думал, повеселимся... Ну хорошо, диктант — значит, диктант... Открывай тогда тетрадку...

 

Вторник

Меня осенило во время урока:

— А давайте запомним все три приставки одной фразой, — с жаром проговорил я в скайп. — Я придумал мнемоническое правило! Записывайте: «Рита (при)украсила квартиру и (при)творилась госте(при)имной». А? Ну как вам? Что скажете?

— Господи, какая мерзкая баба...

 

Среда

Задал своей ученице, живущей в Сан-Франциско, учить наизусть стихотворение А. С. Пушкина «Я помню чудное мгновенье...» Это значит — следует пояснить, — что я стараюсь как могу приобщить хорошего человека к великой литературе других берегов.

— Я утром проснулась и стала повторять его вслух, — призналась сегодня ученица во время урока, — и вдруг папа заходит на кухню... Вы знаете, он был удивлён...

Мне кажется, я бы тоже очень сильно удивился: вот так живёшь себе тихой калифорнийской жизнью, никого не трогаешь, трудишься не покладая рук, чтоб были в доме мир, и свет, и благоуханье, а потом просыпаешься однажды утром от того, что твоё родное дитя — кровь от крови — декламирует за чашкой американо:

В глуши, во мраке заточенья

Тянулись тихо дни мои

Без божества, без вдохновенья,

Без слёз, без жизни, без любви...

Ученица заслужила, конечно, оценку «отлично».

 

Четверг

Ребёнок мрачен, а потому я действую лаской и похвалой:

— Умница! — говорю я. — А теперь можешь прочитать, пожалуйста, вслух задание к следующему упражнению?

— Могу.

— Прекрасно, — я даже подаюсь вперёд от довольства собой. — Я тебя внимательно слушаю.

— Так... Вот оно... Упражнение номер четырнадцать. «Прочитайте стихотворение. Как вы думаете, о чём оно? Почему вы улыбнулись?» — Ребёнок смолкает и поднимает на меня ледяное лицо: — Вообще-то я не улыбалась.

 

Пятница

Сидим с шестиклассником, смотрим в окно, сочиняем причастия для словарного диктанта: восемнадцать уже есть, осталось ещё два.

— «Опорно-двигательный», — предлагает ученик на последнем издыхании.

— Нет, это прилагательное.

— Ну да, прилагательное... А причастие, значит, будет: «двигающий».

— Правильно, записывай.

Он опускает голову, скрипит ручкой, ошибается в переносе, зачёркивает, выводит заново, вздыхает.

— Ещё б одно, последнее...

— Да, — говорю я, стараясь пробудить его иссякающие силы. — Счастье близко! Сосредоточься.

Он оглядывается вокруг, грызёт ноготь, впадает на секунду в невидимую пропасть, а потом вдруг говорит мне оттуда, из этой пропасти:

— Я тут Леонарда Ди Каприо вспомнил... А «номинированный» — это тоже прилагательное?

— Нет, почему же. Это как раз причастие. Страдательное.

— Да, страдательное, — повторяет он отрешённо, глядя на свои синие от чернил пальцы. — Ди Каприо ведь тоже страдал... Запишу...

 

Суббота

Посреди урока с милой моей четвероклассницей получаю от неё в скайпе сообщение: «Фамиль, вы зае*али».

Всё, думаю... Приехали... Нет, я, конечно, сам себя зае*ал, оно понятно, но нельзя ж так, в самом деле... Ведь есть и другие способы сообщить то же самое...

С мелкою, тихой надеждой на сердце наклоняюсь ближе к экрану — перечитать, вдруг померещилось, — а там и впрямь другое: «Фамиль, вы заели», — всего лишь навсего написал ребёнок. Связь, значит, барахлит — перезвонить надо.

Я, в общем, встал, прошёлся немного, попил воды и перезвонил.

 

Воскресенье

Словарный диктант был написан, пропущенные буквы расставлены, правила разобраны, домашнее задание задано. Стрелка часов сделала самый счастливый, самый долгожданный ход: шестьдесят минут, конец, аллилуйя! запел в небесном актовом зале хор крошечных ангелов: «Иди! Живи! Дыши!» — но мне, потерявшему бдительность, увлёкшемуся опасною игрой в учителя, захотелось непременно сыграть коду и дать ещё одно, последнее упражнение.

— А теперь, — вобрал я в грудь воздух, но меня прервали:

— Нет, — сказал, улыбаясь, ребёнок, — время уже двенадцать. Звонок.

Одиннадцать лет школы поднялись в эту минуту со дна раненого сердца и застили мне глаза, а фраза, тысячу раз слышанная в детстве, выжженная в памяти, фраза страшная, запретная, пограничная между мной нормальным и мной, окончательно мутировавшим в женщину с поджатыми губами и пластмассовыми бусами, повисла на кончике языка:

— Звонок для учителя!

Я собирался уже произнести её, но чудом, милостью божьей, остановился в последний миг, замер на краю и с ужасом заглянул туда, вниз, в белую меловую пропасть, залитую до краёв тишиной (контрольная гороно) и пахнущую жареной рыбой, — заглянул и медленно, осторожно сделал шаг назад.